В другой раз поехали мы через Байонну в St. Jean Pied de Port — небольшую старинную крепость у входа в знаменитое в истории французской литературы Ронсевальское ущелье, где погиб якобы Роланд. Углубиться далеко в это ущелье у нас не было времени, но поскольку мы его видели, ничего грандиозного оно не представляло. Скажу, кстати, что кроме Суворовского пути около Чертова Моста, я нигде не видел, чтобы природа представляла воюющим те непреодолимые препятствия, о которых говорится в истории. Весьма возможно, что уже в те далекие времена литературы, большею частью придворные изыскивали наиболее приличные объяснения для неудач своих господ, сваливая вину на обстановку. Крепость в St. Jean Pied de Port сохранилась в прекрасном виде и была теперь занята в большей части местным довольно интересным музеем. Позднее мои дамы еще раз были в этом районе, когда M. Hopkinson свезла их на испанскую границу в Pas de Roland, о чем я уже писал.
Этим летом Швахгейм, оставшейся в Канн, сдал в Биаррице помещение ресторана профессионалу, некоему Буканову, переименовавшему свое заведение в Anberge-Brather, и оно, кажется, шло недурно. Кстати, французы считали обычно, что «трактир» — русское имя, собственное, и более образованные ссылались, что в Крымскую войну была битва при Трактире (наша на Черной речке), в память которой около Триумфальной арки в Париже даже имеется улица этого названия. Все удивлялись, когда я говорил, что трактир это переиначенное французское слово tracteur, или по-русски харчевня.
Еще в августе, эмансипировавшаяся от мужа Марина заявила нам, что думает с ним развестись и выйти замуж за Николая Николаевича Пискорского. Мы его встречали еще летом 1928 года, но тогда мало обратили на него внимания. Ника оказался очень хорошим, честным человеком, но не светилом и только со средним образованием. Семья его польско-русского происхождения, состояла из отца, полковника Изюмского полка, после ранения в ногу мало пригодного к физическому труду, матери, тоже из обрусевшей польской семьи Борковских. Все ее родные были офицерами Кексгольмского полка. У Пискорского-отца (или точнее Доленга-Пискорского) было трое детей. Старшая из них, Милочка, уже разошедшаяся тогда с мужем, морским офицером, была больна очень редкой болезнью. После какого-то гриппа у нее оказалась парализованной железа, ведающая распределением жидкости в организме. В результате она должна была постоянно пить или делать каждые 2–3 часа уколы, или нюхать порошок, сделанный из железы коровы. Это лечение было открыто как раз перед тем, что Милочка Пискорская заболела, и вот уже больше 20 лет она не может его бросить. За время войны доставание этого лекарства представляло немалые трудности. Младший ее брат в 1929 году был еще кадетом в одном из корпусов в Югославии, а старшего, Нику, революция застала кадетом младших рот Морского корпуса. В 1918 году он был в числе подростков от петлюровцев, что так хорошо описал Булгаков, а в 1919-м плавал на миноносцах в белом флоте, участвуя во всех боях в Черном море. Затем в Бизерте он кончил Морской корпус, но не пошел дальше в высшие учебные заведения, ибо как раз сестра его была тяжко больна, и он отправился рабочим на большой завод в г. Тарб, чтобы заработать им обоим кусок хлеба. Летом он работал в электрических мастерских в Биаррице, где и познакомился с Мариной. У Ники был еще дядя, профессор истории Казанского университета, еще до войны раздавленный поездом.
Когда Марина решила развестись с Швахгеймом, она написала ему об этом в Канн, и он приехал сразу в Биарриц переубеждать ее, но ничего не добился. Не скажу, чтобы все эти переговоры были для нас приятны, хотя и эгоизм Швахгейма, и его ограниченность нас постоянно возмущали. Развод их протянулся около года, хотя препятствий к нему ни по существу, ни формальных не было. Везде надо было соблюдать сроки и очередь, а кое-где в судебных канцеляриях и давать «начай», чтобы дело случайно не завалялось. Уже когда определение суда состоялось, помощница адвоката, ведшего дело, провела меня в канцелярию суда и показала, кому дать 20 фр. После этого определение о разводе было мне выдано через четверть часа. Пришлось мне написать прошение о церковном разводе по причине оставления Марины мужем. Он и тут не возражал, и после того, что были внесены 500 фр. пошлин в канцелярию митрополита, этот развод тоже не задержали.
