Грасс, через который мы часто теперь ездили, сохранил в центре характер всех старых французских городков, грязных, но сохранивших те или иные особенности и интересные архитектурные памятники. Грасс был родиной Фрагонара, и здесь сохранилось много картин этого художника. Жил здесь и один из его потомков, у которого в Каннах была мастерская, в которой работал Пискорский. У него в Грассе сохранился ряд картин его предка, которые он, однако, тайком от жены заменил копиями. У этого, как все говорили, очень милого француза, было очень любвеобильное сердце, и, кроме законной, очень большой семьи, была и побочная, на содержание которой и ушли «фрагонары». В Грассе около фабрик духов чувствовался постоянно их запах, в магазине одной из них даже бил фонтан из них, но сами духи эти были скорее второстепенными по качеству. Ничего подобного, фабрикуемому в Париже, здесь не производилось.
Две недели в Pont du Loup пролетели очень быстро, и погода была все время прекрасна. Только раз в ущелье застала нас гроза с ливнем. Как раз в этот день приехали к нам Свербеев с внуком его жены, маленьким Нелидовым, и мы сразу пошли гулять. Гроза захватила нас далеко от дома, и мы насквозь промокли. Тем не менее, бежали мы с песнями, и дети долго вспоминали эту прогулку.
За этот год в Каннах появилось несколько новых лиц (вообще, во всех иностранных колониях смена лиц, их составляющих, была обычным явлением, а в русской в эти годы и тем паче). Трагической оказалась фигура старой девы Соломирской. Она служила у Иванова, и влюбилась в него без взаимности. На этой почве она сошла с ума и вскоре затем умерла в лечебнице. Появился на одну зиму в Каннах А. П. Коцебу со своей гитарой. Этот бывший улан оказался в эмиграции очень слабеньким типом, забросившим семью, а его природная глупость делала его вообще малоинтересным. Мы его видали, однако, довольно часто, ибо он был давнишним приятелем Свербеева. Кроме того, его игра на гитаре избавляла от длинных разговоров с ним. Часто видали мы в Каннах, начиная с этой зимы, Б. И. Хохольского, бывшего Черниговского гусара, очень ограниченного человека, но добродушного и обязательного. Появилась на нашем горизонте семья Ниловых: старик-кавалерист, командовавший во время войны дивизией, был братом известного адмирала. В отличие от него, он не был пьяницей, но умом тоже не блистал. С ним приехала его дочь-разводка, милая, но бесцветная женщина, вскоре вышедшая замуж за «графа» Строганова, о котором я уже писал. Почти одновременно появились семьи Мосоловых, Черкасовых к Медем.
Мосолов, бывший товарищ министра двора, в это время уже омоложенный Вороновым и вновь женившийся на вдове баронессе Черкасовой, был, несомненно, очень бодр для своих 75 лет. В Каннах он открыл пансион, который, однако, не пошел, и он его скоро продал. Баронесса Медем была единственная, оставшаяся из семьи ее отца И. Л. Горемыкина. Роли она ни в Каннах, ни в Ницце не играла, но была, несомненно, и очень умной и симпатичной женщиной. Я понимаю, что про нее в Пскове говорили, что она, а не ее муж правят губернией. В Каннах открыл пансион также бывший дипломат и моряк Унгерн-Штернберг. В 1914 году он вернулся в строй, и после революции пошел служить в Конго командиром парохода. Здесь он выслужил полагающееся за сколько-то лет вознаграждение, но стал пить, и уверяли, что контракт с ним не был возобновлен, ибо он, будучи пьяным, посадил свой пароход на мель. В Канны он явился со своей второй женой, немкой (1-я была дочь Анатолия Ильича Чайковского, о которой я говорил выше), и сношения его с русскими были очень ограничены. Пансион его продержался еще до нашего отъезда из Канн.
Говоря о приюте, я не упомянул еще про воспитателя его Левицкого и воспитательницу Гардер и их брак. Он был дежурным генералом штаба 9-й армии, был хорошим, но в Каннах уже больным человеком. После их свадьбы они оставили приют и занялись около Антиба садоводством. В этом районе уже занимался им молодой Енгалычев, женатый на племяннице Кутузова — Граббе. Цветоводство здесь всё было основано на том, чтобы выгнать цветы возможно раньше, когда цены на них еще были высокие. Если запоздать с ними, то платили за них гроши, не окупавшие расходов. Кроме того, надо было считаться с проблемой воды, которой было недостаточно и которой пользовались все цветоводы по течению ручья. Нанимать рабочих было слишком дорого, все работы выполняли сами Енгалычевы, но участок их был слишком велик для них двух, и они часть его уступили Левицким.
