Гардер была рожденная Михайлова-Рославлева. Как я узнал от нее, эта семья носила ранее фамилию Каракозовых, но после покушения одного из ее членов на Александра I, глава ее, Самарский губернский предводитель дворянства, просил об их переименовании. Первый муж Левицкой, Гардер — был офицером в штабе Тухачевского, но перебежал к белым. Когда он попросился в отпуск, то Тухачевский спросил: «Что? Тоже собираетесь к белым?». В Париже Гардер, еще молодой человек, жил уроками тенниса, и как-то нагнувшись, чтобы поднять мяч, упал мертвым. Смерть эта произвела тогда известное впечатление в Париже.
В середине ноября вернулась из Биаррица Марина и стала служить по разным магазинам продавщицей, пока не устроилась более прочно в магазин небольшой портнихи на Croisette, и прослужила до конца 1933 года. С приездом ее стали мы двигать вперед все приготовления к ее свадьбе с Пискорским. Необходимо было вновь сделать ей acte de notoriete, что она и сделала в Биаррице, но в Каннах мэрия отказалась признать этот акт действительным как составленный в другом департаменте. Пришлось обратиться к прокурору в Грасс с новым прошением, и через несколько недель он разрешил мэрии удовлетвориться Биаррицким свидетельством.
При этой оказии нам пришлось убедиться, насколько наши прежние власти были доступнее французских. В Грассе и прокурор, и его товарищ оказались недоступными для нас, и невольно вспомнилось, как у нас любой проситель допускался на прием не только к губернатору, но и к министру, несмотря на то, что ряд и тех, и других были убиты именно просителями, или вернее революционерами, явившимися под видом просителей.
После этого 14 февраля 1933 года состоялся гражданский брак Марины, а на следующий день и церковный. Венчал их о. Алексей в своей маленькой церковке, и затем у нас был обед для шаферов и других немногих приглашенных. Было очень тесно, но уютно и весело. Марина с Никой поселились на эту зиму в том же доме, что и мы, но этажом выше. За эту зиму погостили у нас Адя и Фанни, приехавшие в Канны отдохнуть на 1½ месяца. И они, и позднее Ирина Голенко[77] с мужем большею частью питались у нас. Появилась у нас в Канн Верочка Брукнер, дочь А. В. Воронца[78], на свадьбе которого с В. К. Панаевой[79] я был в 1894 г. Во время войны я ее видел сестрой милосердия в одном из госпиталей Западного фронта, а после революции она вышла замуж за венгерского пленного Брукнера, с которым и уехала в Будапешт, где он служил в Городской управе. Верочка была милой женщиной, и я был рад за нее, что она удачно, по-видимому, вышла замуж.
В течении января 1931 г. у нас постоянно кто-нибудь хворал в семье гриппом, но к счастью без осложнений. В это же время, не знаю, кто задумал устроить в новой большой гостинице «Мирамар» русскую «Ярмарку», на которой продавали свои изделия местные русские. Марина продавала там вещи Иванова. Было шумно, оживленно, но финансовые результаты были не блестящи. На этой ярмарке большой успех имели танцы маленькой 6-летней девочки Степановой, учившейся тогда у балерины Седовой и позднее ставшей одной из звезд так называемого балета «Монте-Карло». С легкой руки Дягилева Русский балет укоренился за границей под разными названиями, из коих «Монте-Карло» осталось одним из наиболее популярных. Постепенно, однако, число русских участников в них стало уменьшаться, да и сами эти балеты выродились.
На июнь приехала к нам из Америки Анночка прямо в Канны на «Вулкании». Прожила она все время у нас, делая часто поездки по окрестностям, когда было возможно — с Мариной. С места она предложила Марине проехаться с нею и на ее счет по северной Италии, что та, конечно, и приняла. Вопрос был только в итальянской визе, но так как за Марину просила сестра-американка, то виза была дана без задержки, и обе наши дочери смогли побывать в Турине, Милане и Венеции. Оттуда на авионе они перелетели в Триест, где сели на ту же «Вулканию» и вокруг Италии вернулась в Канны с заходом в Неаполь. Марина осталась в Каннах, а Анночка поехала дальше в Нью-Йорк. Провожали мы ее весело, она обещала скоро опять приехать, и никому не пришла бы тогда мысль, что это было последнее наше с ней свидание.
Первую половину июля провели мы опять в Pont de Loup, откуда приезжали в Канны проститься с Анночкой. По возвращении, мы переехали на другою квартиру на Isola Bell, чтобы жить вместе с Мариной. Эта квартира находилась в доме, принадлежащем Villa France, и имела массу удобств, вплоть до центрального отопления. Кроме того, она была расположена в центре города; все необходимые лавочки и рынки были под боком. Прожили мы в этой квартире, в которой было три комнаты, три года, и у жены остались о ней лучшие воспоминания из всех обиталищ наших за границей.
С осени Жоржа, которому исполнилось тогда 6 лет, отвели мы в Школу, в приют. В их приготовительном классе было, кажется, всего четверо детей, и вероятно это способствовало тому, что им, каждому в отдельности, посвящалось бóльшее внимание. Во всяком случае, за зиму Жорж сделал большие успехи.
