Так как я должен был все лето оставаться в Каннах, то мне было поручено для замещения меня в Биаррице подготовить барона А. П. Бильдерлинга. Офицер гвардейской конной артиллерии, он производил несколько странное впечатление своей молчаливостью и хмуростью, отличавшими его от его многочисленных братьев и сестер. В Каннах у Шанель на него все стали сразу обижаться за его холодное отношение к ним, а когда я ему сказал и про это, то получил ответ, что он боится, чтобы его не обвинили в ухаживании за многочисленными в доме хорошенькими женщинами. На мое возражение, что про меня этого не говорят, я услышал, что я на 15 лет старше его. Не знаю, эта ли его холодность или другая какая причина, но только, когда я был на апрель послан в Биарриц наладить там открытие сезона, то узнал там от Кутузова, что вместо Бильдерлинга приедет туда Д. А. Шереметев. Возможно, что назначение это состоялось потому, что он был однополчанином Кутузова, и к этому времени остался без гроша.
Вообще, насколько я мог наблюдать, Шереметев абсолютно не обладал финансовыми способностями, и только громадные размеры их, Шереметевых, состояний исключали возможность их разорения. Отец Дмитрия Александровича был известен, как любитель музыки (он был директором придворной певческий капеллы) и пожарного дела, сам же наш герой, выйдя в запас, прослужил несколько месяцев в каком-то банке, почему в семье и прослыл финансистом. В эмиграции ему поручили, поэтому, заведовать капиталами, вырученными от продажи семейных драгоценностей, что однако оказалось полным фиаско, и через несколько лет вся семья оказалась без гроша — тут-то и пришел ему не помощь Кутузов. Раньше я знал Шереметева, как молодого человека, умеющего говорить красивые фразы без всякого содержания, теперь же я убедился, что и в распоряжениях своих он мало на что годится. Отделение шло по установленному порядку, но там, где требовалась инициатива Шереметева, он проявлял ее обычно неудачно. Уже в первые дни он чуть не подрался с нашим уборщиком и рассыльным, бывшим колониальным унтер-офицером, человеком дисциплинированным, но грубоватым, и мне пришлось улаживать этот инцидент. После Биаррицкого сезона Шереметев еще поболтался недолго у Шанель в Париже, а затем куда-то исчез.
Разойдясь с Швахгеймом, Марина стала служить. Зиму она принимала заказы на портреты, раскрашивавшиеся приятелем Швахгейма — Шварцем, а на лето она устроилась к Шанель в Биарриц помощницей к Mme Garros. К сожалению, продолжать работу у Шанель в Каннах было невозможно, ибо хозяйка категорически запретила раз и навсегда совместную службу близких родственников.
В Биаррице я познакомился в апреле со служившей у Шанель графиней…[75]. Сестра одного из директоров заводов Creusot графа de Saint-Savoens [нрзбрч], она и ее муж были людьми небогатыми, и прирабатывали то тут, то там. Она была женщина милая, со следами красоты, и муж по всем рассказам был человек покладистый, и поэтому понятно, что скандальная хроника соединяла ее имя со многими другими и в том числе с нашим богатым соотечественником князем Орловым. Зачем она и ее муж появились у Шанель в Биаррице, собственно я понять не мог.
На обратном пути в Канны я остановился на несколько часов в Лурде. Сезона здесь не было, везде было пусто, и я мог все обойти без всякой помехи. Несомненно, картина была интересная, но, увы, и печальная. Меня удивило только, насколько католики сводят всю веру к исполнению тех или иных формальностей. Всюду были надписи, что тому, кто в этом месте сделает то-то или то-то (вроде, например, восхождения на коленях на лестницу), тому простится столько-то грехов. Самый грот, где Бернадетту Субиру явилась Божия Матерь, увешанный теперь костылями получивших здесь исцеление, произвел на меня впечатление какого-то средневекового курьеза, хотя я никогда не отрицал возможность таких исцелений на нервной почве. Мне всегда припоминается, как венёвский дантист Иванов излечил дочь нашего соседа барона Розена, лежавшую с парализованными ногами, взяв ее за руку и приказав идти. В Лурде, конечно, бывало много случаев гораздо более сложных, но основа бывала та же самая, с той разницей, что здесь самовнушение играло роль венёвскаго Иванова. Что произвело на меня крайне тяжелое впечатление — это торговля разными сувенирами религиозного характера, которой жил чуть ли не весь город. По существу, ведь это было то же, что я видел в Рамушеве, когда у нас проходила икона Валдайской Божией Матери и монахи вели на телегах торговлю получаемыми ими за молебны продуктами. Лично я должен был тоже поддержать эту коммерцию, купив несколько открыток с видами Лурда. К сожалению, следующим летом в Каннах имело место событие, не далеко ушедшее от старых наших церковных порядков — посещение города иконой Курской Божией Матери, которую местный епископ вывез с собой за границу. В 1930 году она объезжала все антониевские церкви Запада Европы, как утверждали, для поднятия престижа этой церкви, а возможно и для улучшения ее неблестящего материального положения.
