В 1930 году мне пришлось у Шанель начать применять новый закон о социальном страховании. Закон этот запоздал против соседней Германии более, чем на 40 лет, и даже против царской России на 20 лет, да и то был проведен только потому, что в Эльзасе, возвращенном Франции в 1918 г., социальное страхование действовало уже 30 лет, и, глядя на его функционирование и французские рабочие стали требовать чего-либо подобного. Проведенный тогда закон был далеко не идеален, и применение его вызывало немало недоумений. Еще до вступления его в силу мне пришлось поехать в Ниццу в управление страхования за указаниями, но, увы, они разбирались в применении закона еще менее, чем я. В дальнейшем, при применении его, мне пришлось видеть немало злоупотреблений, причем главными виновниками их были врачи, выписывавшие больным лишние визиты, что увеличивало и их гонорар. Еще когда мы были во Франции, там ходили слухи о какой-то крупной растрате страховых фондов (говорили о 100 миллионах франков), но до суда дело не дошло, и что в этих рассказах было верно, не знаю.
Вскоре по возвращении моем в Канны, стали мы искать, куда бы поехать на мой двухнедельный платный отпуск, и остановились на маленьком местечке Pont du Loup, расположенном за Грассом в 33 километрах от Канн, при входе в ущелье, прорытое небольшой речкой Loup через последнюю перед морем гряду Альп. Горы эти поднимались здесь не выше 1500 метров, склоны их были до 1000 метров обработаны. Ущелье было очень живописно, и по всем направлениям была масса красивых прогулок. Устроились мы в маленьком домике вдовы Mme Dordony, смешной своей заботой, чтобы соседи не стали сплетничать насчет ее поведения. Из этого домика, где нам были отведены две комнаты с очень скудной обстановкой, но чистые, было пять минут хода до реки, шумевшей внизу. Над нею, на высоком виадуке, проходила узкоколейка, параллельная морю, за которой начиналось ущелье. Еще недавно здесь проходила тропинка, теперь же было проведено, частью под нависающими над ним скалами, широкое шоссе. Тут же был небольшой водопад, образованный небольшим ручьем, а еще дальше у выхода из ущелья другой водопад образовал Loup. Долина, в которую здесь попадали, была со всех сторон закрыта голыми горами, на которых местами были расположены деревушки, к которым вели шоссе.
Из них была наиболее интересной Gourdon, висевшая над обрывом, прямо над нашим домиком, на 600 метров выше. К ней вела от нас тропинка, носившая громкое название «дороги в рай». По ней в два часа добирались до Gourdon, типичной горной деревушки, только более богатой, благодаря многочисленным в праздничные дни туристам. Поддерживала деревню и входящая в ее состав усадьба, конечно, именующаяся chateau[76], принадлежавшая какой-то американке, как говорили, возлюбленной Бриана. В 1930 году усадьба была уже заперта: кризис сильно ударил по ее хозяйке, и она уехала на родину, а усадьба потом продавалась чуть ли не за долги.
Уже раньше я слышал, что во всей южной Франции сельское хозяйство переживает тяжелые годы и что все увеличивается в ней число заброшенных ферм, хозяева которых уходили в города. Теперь я увидел лично подтверждение этого, особенно в горах, где урожайность каменистой почвы была неважная. К этому присоединилось катастрофическое падение цен. Начавшийся в 1929 году мировой кризис, сказался во Франции в полном объеме только в 1932–1933 гг., но о его отзвуках во французское деревне дает представление падение цены на апельсинные цветы, продававшиеся на фабрики духов в Грассе. До кризиса они продавались за 13 франков кило, а теперь упали до менее двух франков. Ухо дящих в города заменили частью, особенно в западной Франции, итальянцы, но на Ривьере они находили себе более выгодные занятия в городах, и в деревни шли меньше.
Коснусь, кстати, вопроса о Ницце и Савойе, возвращения которых требовал тогда Муссолини. Я читал тогда в «Корабле „Ретвизан“» Григоровича, что около 1860-х годов Ницца и ее окрестности были совершенно итальянской страной, но через 70 лет я могу сказать, что, несмотря на то, что чуть ли не треть населения Ривьеры составляют пришлые итальянцы, весь район Ниццы был, безусловно, французским. Даже в старом итальянском квартале Ниццы я только изредка слышал итальянский язык. Только раз за все эти годы слышал я мнение, что этот район подлежал бы возвращению Италии, но и то от матери итальянского вице-консула в Антибе.
