В это же время ко мне обратилась вдова В. П. Платонова по вопросу о продаже бумаг ее покойного мужа, о чем я уже писал. Вероятно, большинство этих документов имеется в копиях в России, но кое-что встретилось курьезное среди частной переписки Платонова. Любопытно было найти письмо известного петербургского градоначальника Трепова, оставшегося недовольным тем, чтó ему досталось при распределении между русскими служащими в Польше майоратов, созданных из имений, конфискованных у их владельцев за участие в восстании 1863–1865 гг. Из письма этого видно, что размер новых майоратов определялся по чину жалуемого. Трепов получил свой по чину генерал-майора, но находил, что проявленная им в подавлении восстания роль, дает ему право на майорат генерал-лейтенанта. Каков был ответ Платонова, тогда министра-статс-секретаря по делам Царства Польского, из переписки не видно. Помнится, было среди документов несколько, касающихся отношений с католической церковью, по-видимому, более конфиденциального характера, чем даже копии всеподданнейших докладов Платонова.
Еще весной приехал делать доклад о Карпатской Руси один из сыновей Струве, иеромонах Савва. И в докладе, и особенно в частных разговорах, он развивал точку зрения, что это край русский, и что рано или поздно он должен будет воссоединиться с Россией.
Уже значительно раньше этого познакомился я с известным художником Стеллецким. У него была небольшая вилла около Канн, в Napoule, отделанная им в стиле его обычных орнаментов, не скажу, чтобы очень мне нравившихся. Стеллецкий был человек очень оригинальный, и подчас даже вздорный, неизвестно почему и за что обижающийся. У меня с ним ни разу никаких столкновений не было, но в его рассказах постоянно проскальзывала нотка обиды то на одного, то на другого нашего соотечественника. Весной 1933 года он пригласил нас как-то к себе на чай, на котором мы встретили известную балерину Седову. Очень крупная женщина, и притом далеко не красавица, она была известна, как одна из наиболее блестящих танцовщиц нашего балета. Еще до революции она выслужила полную пенсию (в балете она полагалась за 20 лет) и жила, главным образом, уроками танцев, которые давала и в эмиграции. Почти у всех танцовщиц прежнего балета были друзья сердца, за которых они выходили часто замуж (кстати, нравственность этих танцовщиц отнюдь не уступала, в среднем, по теперешним понятиям нравственности «дам общества»). И у Седовой был такой друг — пожилой лейб-гусар Шидловский, о котором я уже упоминал. Когда ему пришлось уйти из полка, он жил, ничего не делая, как утверждали, на ее средства. Умер он еще вскоре после революции, оставив вдове одну дочку, которая вышла замуж за князя Урусова, ездившего в Каннах шофером и недавно застрелившегося. Эта молодая женщина тоже давала уроки танцев, помогая матери. Об этой у нас остались только хорошие воспоминания, как о женщине, во всех отношениях достойной.
Утром 7-го июля, придя на службу, я нашел на своем столе три телеграммы, прочтя первую из которых, я даже сперва ее не понял. Они были из Нью-Йорка, и в них Варя Мекк и друзья Анночки — Качурины сообщали нам, что 4-го вечером в автомобильной катастрофе Фокс был убит на месте, а Анночка тяжело ранена, и умерла через сутки. Оставив книги Свербееву, я побежал за Мариной на ее службу и затем домой. У меня ярко стоит перед глазами Катя, которая тоже сперва не поверила моим словам. Сразу поехали мы в Канн-ла-Бокка, где о. Алексей отслужил первую панихиду. Говорят, что в такие минуты очень облегчает отношение к вашему горю окружающих: отношение к нам в эти дни было очень сердечное, но, сознаюсь, что оно скорее отвлекало мысли от горечи потери, но по существу она оставалась такой же сильной.
Особенно тягостное было для нас, что адреса как Вари Мекк, так и Качуриных мы не знали, и нам приходилось ждать их писем, чтобы запросить их о всем, что нас интересовало. Уже только позднее узнал я, что у Качурина был условный адрес и что он не подумал, что мы его не знаем. Таким образом, только 19-го получили мы первое письмо от Вари с подробностями несчастья. Оказалось, что на 4-е, национальный праздник Соединенных Штатов, Анночка с мужем поехали к Качуриным в Long Beach, местечко на берегу моря на соседнем с Нью-Йорком Long Illand. Вечером 4-го Анночка настояла, чтобы вернуться в город, ибо на следующий день предстояли с утра дела. Вызвали они автомобиль, и веселые уехали, с тем, однако, чтобы на первом перекрестке столкнуться с другим автомобилем.
