Их автомобиль перевернулся, и Фокс, ударился головой о верх автомобиля и был подобран уже мертвым. Прибежавшие на место катастрофы Качурнины нашли Анночку без сознания и отвезли в местную больницу. Здесь она пришла в себя, но, видимо, не вполне. У нее оказалась трещина основания черепа и связанное, по-видимому, с ним кровоизлияние. Она узнавала входивших к ней, но оставалась безразличной к ним, жалуясь только на головную боль. Следующей ночью Качурина вызвали в больницу, сообщив, что Анночке нехорошо, что она задыхается и, действительно, после полуночи она умерла. Было ей всего неполных 32 года, и казалось, жизнь улыбалась ей. Все относились к ней хорошо и ценили ее, ибо у нее была удивительная мягкость характера и тактичность, соединенная с деловитостью. Кто-то в Нью-Йорке сказал про нее, что у нее ум совершенно мужской. Не знаю, чем отличаются эти умы, но, во всяком случае, она была женщиной и умной, и очень культурной. Для нас всех троих ее смерть была громадной потерей, воспоминание о которой и сейчас, через 16 лет заставляет больно сжиматься сердце.
После письма Вари начали приходить и другие письма, уже деловые. И у Анночки, и у Фокса были страховки жизни, и надо было оформить получение их. Затем оказалось, что у них остались кое-какие средства, и с места пришлось посылать в Нью-Йорк доверенности адвокату. В связи с этими делами два следующих месяца мы были все выбиты из обычной колеи, и только Жорж сравнительно мало реагировал на Анночкину катастрофу: только в первый день на него тоже подействовали сильно общие слезы — ведь ему было всего шесть лет.
Уже раньше было решено, что 15-го июля он поедет в лагерь русских детей в Saint-Cézaire в 35 километрах от Канн. Этот лагерь устраивал воспитатель Каннского приюта Журавович, и большинство детей в нем было тоже из приюта. Для лагеря он нанял крестьянскую усадьбу на окраине деревни и поставил для размещения детей несколько палаток. Все было очень просто, но чисто и кормили детей хорошо, так что все они возвращались из лагеря загоревшими и пополневшими. Часто делались из лагеря походы по окрестностям, которые дети очень любили. В свободное время занимались спортом, пели и за сезон устраивали один праздник, на который приглашали и местных поселян. Отношения с этими были наилучшими, ибо дети в общем были дисциплинированными. Кстати, в лагере почти все работы выполнялись ими самими, и Журавович установил среди них полувоенную дисциплину. Надо отдать ему справедливость, что у него был несомненный педагогический талант, и дети относились к нему с любовью.
Среди них были, однако, каждый год и дети, попорченные обстановкой, в которой они жили до лагеря и, в частности, воришки. На иных из них обстановка лагеря влияла благотворно, но иные не исправлялись, и мне припоминается особенно один мальчик, носитель всемирно-известной фамилии (Толстой-Милославский), симпатичный на вид, которого Журавович, в начале назначил даже старшим по палатке и который потом оказался виновникам ряда мелких краж. Надо отметить, что кражи имели место и в Азиле, и про одного из виновных в них, Агапова, исключенного из него, вскоре пришлось прочитать в газетах, когда он сел в чужой автомобиль и носился в нем по дорогам, пока у него хватило бензина. Пересаживаясь затем в другие пустые автомобили, он несколько часов уходил, таким образом, от преследовавших его жандармов. В этом случае вся семья мальчика была под подозрением в нечестности, но были и другие, в которых воришками оказывались и дети вполне почтенных родителей. Сказывалась, очевидно, заброшенность детей родителями, занятыми добыванием куска хлеба.
К концу августа выяснилось, что мне придется ехать в Нью-Йорк по делам наследства Фоксов. Вопрос был, однако, в визе, ибо мне сообщил американский адвокат, что она необходима постоянная. Этот вопрос разрешился, впрочем, и быстро, и благополучно. С одной стороны, со времени наступления кризиса очень уменьшилось число желающих ехать в Соединенные Штаты на постоянное жительство, так что в американских квотах оставались вакансии, а с другой — выбранная для нас Качуриным фирма Nathan Burkan и глава ее играли известную роль в демократических кругах Нью-Йорка, и они устроили посылку консулу в Ницце телеграммы от Sol Blum с просьбой дать мне постоянную визу. Blum, один из депутатов Нью-Йорка, долгие годы был в Палате представителей председателем комиссии по иностранным делам, и благодаря его телеграмме виза была дана мне в несколько минут.
