Летом мы вновь провели мой отпуск в Pont du Loup, откуда сделали в этот раз ряд более значительных прогулок. Поднялись мы как-то в санаторию Courmettes высоко над долиной Loup, и побывали в городках Tourrettes и Vence. Ривьера и вообще Прованс во время оно подвергались постоянным набегам африканских арабов, и поэтому города здесь были окружены высокими каменными стенами, да и располагались обычно на возвышенностях. Это придавало им издали очень живописный вид, но внутри они напоминали еще и теперь старинные поселения: узкие улочки, в которых часто на жаровнях готовилась пища, общественные резервуары для стирки белья, и почти всюду вонь от выпускаемых на улицы жидких нечистот. Как-то всюду в этих городках припоминался Париж Людовиков XI–XII, каким он описывался его тогдашними обывателями. К этому далеко не культурному по нашим понятиям впечатлению, производимому этими городками в Vence, присоединялся еще сильно распространенный туберкулез, занесенный сюда больными этой страшной болезнью, которые в прежнее время массами приезжали сюда искать от нее исцеления. Картина, в общем, была печальная и далеко не отвечающая тому, что должна была бы представлять из себя современная культурная страна.
У Шанель лето 1932 года прошло в Каннах очень тихо, и когда в октябре отделение закрылось, нам всем было объявлено, что нас всех увольняют. Только я был сперва оставлен временно для того, чтобы постараться собрать долги с неаккуратных заказчиц. Пришлось мне обойти их в Каннах и объездить в соседних городах до Ниццы включительно. Если немногие из них заплатили почти сразу (в числе их была одна индостанская магарани), то большинство платежи оттягивало (времена для всех были тяжелые), а в одном случае я наткнулся на прямую мошенницу. О результатах своих визитов я написал несколько писем в Париж и, совершенно для меня неожиданно, приехавший оттуда Кутузов объявил мне, что эти письма понравились хозяйке и что меня оставляют на службе. Зимний сезон был, однако, открыт в этом году не в декабре, а в марте, и, тем не менее, не оправдал самых скромных ожиданий. В это время Кутузов был уже заменен французом Mr Leclere, симпатичным человеком, главной задачей которого было, по-видимому, сократить расходы. Так как это ему не удалось, однако, в пределах, желательных хозяйке, то и он недолго продержался в доме.
Летом 1932 года познакомился я по лекционным делам с поселившимся в Канн-ла-Бокка генералом Махровым. Он отказался от прочтения нам чего-нибудь, но из разговора с ним я почерпнул ряд мелочей о тех спекулятивных операциях, которыми занимались наши соотечественники, у которых он служил до начала кризиса. В частности, он мне говорил про успехи и неудачи Дормана, который все-таки сохранил немалую толику наигранного им на бирже детишкам на молочишко.
Первые воспоминания о 1933 годе связаны у меня с дядей Максом, жившим в это время в Ницце и игравшим там некоторую роль в эмиграции. Материальное его положение тогда было недурно, и как-то он пригласил нас с женой на тонкий завтрак, напомнивший нам далекое прошлое. Хотя дяде было уже 65 лет, он удивлял меня своим, в сущности, легкомыслием. Пройдя уже не раз через тяжелые положения, он верил, что и в дальнейшем ему не суждено умереть с голода, и жил только настоящей минутой. За завтраком у него познакомились мы с графиней Келлер, вдовой убитого в Японскую войну генерала, позднее вышедшей замуж за немецкого посла в Риме Флотова. Когда, однако, началась большая война, она разошлась с ним, ибо всегда оставалась русской, и сочувствовать немцам естественно не могла. Позднее я был в Ницце на правоведской matinée[81] для широкой публики, в центре которой был доклад дяди о мировом кризисе. Доклад этот имел успех, но на меня произвел впечатление очень примитивного. Публика, впрочем, была нетребовательная, и дяде порядочно аплодировали.
Первая половина 1933 года прошла как-то незаметно. Были разговоры об образовании в Канн русского ссудо-сберегательного товарищества. Начались они в связи с начавшейся среди наших соотечественников безработицей, но ни к чему не привели, ибо ни у кого не было денег для первоначальных взносов в капитал товарищества. Привлекли к этому делу и меня, но я относился к нему со скептицизмом, зная по прецедентам, что первые получившие ссуды их не смогут возвратить, и в лучшем случае будут лишь платить проценты по ним. В конце концов, действительно, ничего из этого начинания не вышло. Позднее, уже в 1935 году, Свербеев затеял организовать русскую рабочую группу в составе католических синдикатов. К католицизму я всегда относился от рицательно, и с места отказался принять участие в этом начинании. И из этого тоже ничего серьезного не вышло.
