В школе были также с Жоржем два мальчика Стройновские. Мать их была брошена мужем с тремя детьми и жила в Каннах, зарабатывая существование тяжелым трудом. Здесь же эта семья стала объектом тяжелых разговоров, когда в отсутствие матери в ее скромное помещение забрался ночью пьяный бывший вольноопределяющийся, изюмец барон Унгерн и пытался изнасиловать ее 10-летнюю девочку. Это ему, на его счастье, не удалось, и суд осудил его не то на 8, не то на 10 месяцев в тюрьму за «безнравственные действия».
Несколько раз была у нас этой зимой Стишинская, дочь бывшего министра земледелия, дальняя родственница жены. После смерти в Константинополе ее отца она служила в разных должностях, и к нам приезжала из Грасса, где жила тогда со своей патроншей, богатой американкой. Она была ее секретаршей, и жаловалась, что ей было очень трудно ладить не с нею, а со всем штатом прислуги, безбожно обворовавшим хозяйку. Позднее она бросила эту службу, именно боялась, что ее подведут эти люди, предлагавшие ей следовать их примеру и не доверявшие ей.
Зима 1932–1933 годах уже была очень тяжелой для всей Ривьеры. Приезжих было мало, да и денег у них было немного. Никто ничего не продавал, и поэтому весной придумали устроить braderie[80], нечто вроде рынка на rue Antibes, главной улице города, где мелкие и средние его торговцы попытались расторговаться всякой своей завалью. Было шумно и весело, но и эта braderie (кстати, это слово неизвестно откуда взялось) дел не поправила. Не блестящи они были и у Шанель. Видимо поэтому на летний сезон было решено хозяйкой открыть также продажу принадлежностей мужского туалета — галстуков, кашне, свитеров и т. п. Наладить это дело приехал в Канн молоденький австрийский барон, бывший в то время в фаворе у Шанель. Дело это, однако, не пошло, и на следующий сезон, когда этот барон скрылся с ее горизонта, и мужских вещей у нас больше не было.
7-го мая в Париже был убит президент Думер русским Горгуловым. По всем данным это был человек ненормальный, но, тем не менее, его гильотинировали. Ни в какой русской организации он не был известен, и винить в этом преступлении эмигрантов вообще было невозможно, однако в течение нескольких дней мы все замечали враждебное к себе отношение только потому, что мы были русскими. Скоро, впрочем, эта враждебность исчезла, не оставив никакого следа.
Весной 1932 года у меня явилась мысль об организации кружка лиц с высшим образованием, которые взяли бы на себя чтение лекций по русский истории и культуре для более молодых поколений, которые, в сущности, русскими были только по имени, не имея о родине ни малейшего представления. Удалось выяснить, что в Каннах жили тогда не то 12, не то 14 таких лиц, которых я и созвал на собрание, одобрившее мою мысль. В дальнейшем, однако, вся организация этих собраний легла на меня при минимальной помощи киевского гласного В. Ф. Дитятина и офицера генштаба Кадыкина (хотя, кажется, уже ускоренного производства). Цель, намеченная мною, достигнута, однако, не была, ибо молодежь на наши лекции совершенно не ходила, да и вообще собиралось на них в среднем всего около 30 человек. Между тем, если не все лекции были одинаково интересны, некоторые давали совершенно новый материал и в новом освещении. Я приглашал читать лекции всех, кто только появлялся в Каннах из интересных лекторов, независимо от их политического направления.
Одну лекцию о Николае II прочитал, например, профессор Мигулин в крайне дифирамбическом тоне, восхваляя, в частности, Государя за подписание им в Биорке соглашения с Вильгельмом. Две другие лекции прочитал Бунаков-Фундаминский о «Путях России», в общем представлявшие сокращение его статей в «Современных Записках» и освещающие историю России в духе эсеров. Профессор В. Ильин прочитал две лекции на философско-богословские темы, и совершенно неожиданно очень интересно обрисовал развитие нашей иконописи некий Вогак, еще молодой преподаватель из Ниццы. Дитятин прочитал три лекции на философские темы, из коих наиболее интересная была посвящена Вл. Соловьеву. Тоже три лекции прочитал и я.
Одну из них посвятил я Скобелеву, по случаю 50-летия со дня его смерти. Когда в 1933 году я уехал в Нью-Йорк, деятельность нашего кружка сразу заглохла, и по возвращении оттуда мне удалось устроить еще только, кажется, три лекции. Из них наибольший успех имела лекция генерала Головина о современной вой не, в которой он познакомил своих слушателей с новым тогда радаром, даже, быть может, переоценив его значение в тот момент. Когда вскоре после этого я уехал из Франции, кружок окончательно заглох. Это была, увы, судьба почти всех эмигрантских культурных начинаний: держались они исключительно на интересе, проявленном к ним одним или несколькими лицами, и когда они, по тем или иным причинам отходили в сторону, и самое их дело замирало.
