При этом меня поразила своей глупостью анкета, которую я должен был заполнить. Я должен был ответить на вопросы, не идиот ли я и не сумасшедший ли, не еду ли я в Соединенные Штаты, чтобы убить их президента. Для женщин был вопрос, не занимаются ли они проституцией. Все мои заявления я должен был подтвердить словом «sweare» (клянусь) с поднятием руки. Позднее я убедился, что в Соединенных Штатах это слово так же распространено, как в английской армии слово «cheve» (бриться). Жена и Марина снабдили меня своими доверенностями на всякие случаи. 26-го сентября закончил я свою службу у Шанель, и с женой выехали мы в Париж. Место на английском пароходе «Aquitania» я заказал еще раньше, и теперь нам оставалось только уладить кое-какие мелочи и рассчитать, как устроиться с деньгами, ибо, заплатив за билет 2-го класса на пароход, мы остались с очень маленькой суммой, которой нам хватало в обрез, чтобы мне прожить первое время в Америке и семье просуществовать в Каннах.
В августе-сентябре мне еще пришлось устроить в Каннах две лекции: генерала Головина, о которой я уже писал, и военного инженера полковника Сверчкова о его работе и боях на Кавказском фронте. Сверчков был талантливым писателем, написавшим в эмиграции, уже будучи пожилым человеком, несколько вещей, и доклад его тоже был интересен. За это время познакомились мы еще с гр. Бальменом и его женой, родителями бывшего преображенца, которого мы знали в Париже и который очень быстро умер там от туберкулеза. С женой его, рожденной Кочубей, очень симпатичной женщиной, где-то служила Анночка. Старик Бальмен, уже порядочно одряхлевший, был малоинтересен, зато его жена была очень живая и остроумная женщина, никогда не терявшая бодрости, хотя подчас им приходилось и очень туго.
В середине сентября вернулся из лагеря Жорж, а в конце месяца Марина оставила ее службу у Jouvier, закрывшей свой магазин. Таким образом, вся семья ко дню моего отъезда собралась, но оставлять их впервые за время эмиграции было тревожно. Оттого ли что стал я старше и опытнее, но уезжал я в Америку с известным за своих беспокойством. Уезжая на Японскую войну, также, как и на Великую, и даже в Северо-Западную, я так за них не беспокоился. В Париже мы пробыли два дня, остановившись у Снежковых. Навестили мы всех наших родных и наиболее близких знакомых. Распростился я с Шанель, где Леклер сообщил мне, что отделение в Каннах закрывается на неопределенное время, и выразил надежду, что по возвращению из Америки я к ним вернусь. В Красном Кресте окунулся я сряду в старую атмосферу взаимной грызни. Попытался, но тщетно, сгладить эти трения, и к вечеру 29-го закончил все наши дела в Париже.
30-го сентября 1933 года, утром, выехал я с вокзала С. Лазар в Шербург. Катя, видимо очень беспокоившаяся за эту новую длительную разлуку, проводила меня на поезд, специальный для пассажиров «Aquitania». В Шербурге была долгая проверка паспортов и перегрузка на пароход, стоявший довольно далеко от берега, и только около 6-ти вышли мы уже в полной темноте в море. «Aquitania» — один из наиболее крупных пароходов (если не ошибаюсь, в 46 000 тонн) содержался, как и вообще английские пароходы, в большом порядке, но в этот рейс был далеко не весь занят. В каюте, куда меня поместили, вместо трех, нас было только двое. День проходил на пароходе однообразно, но скучно. Мне не раз приходилось читать выражения восторга, какое наслаждение доставляют долгие поездки морем, однако сам ни разу особого наслаждения от них, за все три раза, что пересек Атлантический океан, не испытал, и, в частности, переход на «Aquitania» был самым скучным. Публика на нем была очень неинтересная (наиболее интересная ехала в 1-м классе, хотя средства многих из них и рекомендовали бы им более скромный 2-й класс).
Запомнилась мне только семья двух женщин, сиамских близнецов, сросшихся бедрами. И везла их мать, не старая еще женщина. Одна из ее дочерей была замужем, и ее муж, очень хлыщеватый молодой человек, ехал тоже с ними. Его положение в семье вызывало немало скабрезных разговоров, тем более, что в публике утверждали, что в действительности он любовник матери близнецов.
В 1-й же день на пароходе была произведена водяная тревога. Везде были указания, куда кому надо бежать в случае бедствия. Позднее, на итальянских пароходах, ничего подобного не было. Дни проходили скучно, и кроме еды, показывания старых фильмов и скучных игр и танцев, отметить нечего. Печатался листок с наиболее интересными телеграммами и была небольшая библиотечка, но, в конце концов, большинство пассажиров проводило время, лежа часами на палубах на полу-откидных креслах. Наиболее важным занятием из всего этого была, впрочем, еда, к изобилию которой надо было привыкнуть. (Тонкой на английских и американских пароходах ее назвать, впрочем, было нельзя). За едой играл обычно оркестр, на «Аквитании» тоже не блестящий.
