Перечитывая свои записки, я заметил, что в них я упустил многое сказать про семьи, мою и Катину, за время преимущественно после 1900 года. Здесь я восполняю этот пробел.
Родители мои и особенно мама, с годами все больше изолировались от мира, и все их интересы свелись к детям. С другой стороны, однако, жизнь в России все больше меняла свой характер, и, если мы, сыновья, могли наладить нашу жизнь, как это нам улыбалось, то сестрам это было гораздо труднее. Одна Кася, с ее более независимым характером, похожим на мамин, смогла сделать это. Уйдя из дома, чтобы поступить в Евгениевскую общину Красного Креста для прохождения там 3-летнего курса, она заболела туберкулезом, через два года уехала за границу, а поправившись, не вернулась домой, а поселилась отдельно от родителей. Если бы у нее был диплом среднего учебного заведения, я думаю, она пошла бы в какое-нибудь высшее учебное заведение, но она училась в пансионе Труба, не дававшем тогда прав, и должна была ограничиться сестринскими курсами. Тем не менее, она была очень культурной женщиной, хорошо знающей языки и музыку и вообще всем интересующейся. Было у нее увлечение одним студентом, тянувшееся ряд лет, но ничем не закончившееся, ибо у него была, по-видимому, связь, которую порвать он не смог. Около 1920 года она вернулась в семью, и после смерти мамы разделяла судьбу с Олей до самой своей смерти. Отмечу, что отношения ее с родителями никогда не прерывались.
Оля со своим мягким характером не чувствовала той тяжести маминого характера, которая привела Касю к жизни отдельно. Образование ее было небольшое, исключительно домашнее, и более широких интересов у нее не было. Для нее главной привязанностью, кроме мамы, был Адя, и эта любовь перешла и на Алика.
После революции Оля пошла служить библиотекаршей в Ученый комитет Министерства Земледелия, и с тех пор так и осталась библиотечной «работницей» до 1946 года, когда достигнув 60 лет, вышла на пенсию. Я упоминал, что в 1933 году Кася и Оля были сосланы на три года в Сибирь. Прожили они это время в Атбасаре, маленьком городке на границе песчаной пустыни, где им никакой работы не было. Они писали тогда, что единственным мотивам их ссылки именно туда могло быть только то, что там не было церкви, а они были сосланы по церковным делам. Единственная работа, которую они нашли, была на кирпичном заводе, но долго они ее не выдержали. В Атбасаре, кроме того, тяжелы были крайности температуры — крайняя духота летом и 40 градусов мороза зимой.
После ссылки сестры поселились в Череповце (над ними продолжал тяготеть так называемый «минус 6» — запрещение жить в больших городах). Здесь Кася работала как фельдшерица и давала уроки музыки, а Оля вновь поступила в библиотеку.
У Китти, все время болезненной, психика стала делаться определенно ненормальной еще в начале войны. Она прошла тогда ускоренные курсы сестер милосердия и недолго проработала в госпитале в Варшаве, оказавшись, однако, для этого дела физически слишком слабой. Позднее без всяких мотивов у нее появилась ненависть к Алику, так что мама боялась даже, чтобы она его не убила. Уже после моего отъезда в Данию ее состояние ухудшилось настолько, что доктора посоветовали поместить ее в психиатрическую лечебницу, находя ее опасной даже для семьи. Сперва она была в платной лечебнице, а когда средства мамы иссякли, то ее перевели в больницу Николая Чудотворца. В начале 2-й войны она была в больнице д-ра Кащенко и была при захвате ее немцами убита вместе с другими больными.
Из братьев Юша с 1900 по 1906 год был офицером в Преображенском полку. Припоминается мне его увлечение, но без взаимности, в начале этого периода кузиной Кати, хорошенькой Наташей Охотниковой, и его, довольно впрочем мимолетные, мысли о самоубийстве. После женитьбы и окончания Японской войны они поселились в выкупленном для него родителями имении Ромера, Богородицком, около станции Хотынец. Почти сразу его выбрали Карачевским гласным и членом уездной земский управы, а через три месяца и губернской Орловской. Оставался он им до самой войны, и приобрел себе почтенное имя и в Орловском земстве, и в земских кругах вообще. У них было двое сыновей — Леонтий, старший, о котором я уже не раз говорил, во многом духовно напоминающий Юшу, и Федор, Дорик, умерший трех лет, бывший, кажется, любимцем матери. Юша был все время либеральных взглядов, скромным и очень во всем щепетильным. Когда он приехал в Данию из плена, то приветствовал Февральскую революцию, но в конце нашего первого долгого разговора, когда я ему рассказал, во что она выродилась, он заплакал.
