Леонтий, Лёля, был характерным представителем тогдашней военной золотой молодежи, но способным и добросовестным. Уже в Пажеском корпусе он был в дружной компании человек в 15 молодых людей, вышедших в наиболее блестящие полки и позднее частью ставших известными. Лейб-гусары, в которые он вышел, считались тогда самим дорогим полком, и пили в них сильно. В первый же при Лёле полковой праздник (на них всегда бывал Государь, уезжавший обычно вскоре после обеда) офицеры разошлись из собрания только на третий день. Лёля, несмотря на сильную близорукость, стал хорошим кавалеристом, и на первой год своего офицерства скакал на Concours Hippique. Лошади у него, однако, были не блестящи, приз он не получил, и больше потом не скакал.
Про Адю я говорил больше, чем о ком-либо другом из братьев, и повторять сказанного в этих записках не буду. Судьба нас ближе всего сблизила с ним, и смерть его (в 1946 г.) была для нас искренним и большим горем. Отмечу еще, что, не делая себе излишних иллюзий о людях, он в отношениях с ними никогда не переставал быть тем же мягким и чистым человеком, чему и надо приписать, что его везде и всегда любили, а с годами и уважали. Кроме того, Адя был прекрасным военным, храбрым, исключительно спокойным в минуты опасности и заботящимся о своих подчиненных. Солдаты и любили его, и верили в него, и не боялись обращаться к нему со своими печалями и жалобами. Особенно ярко это сказалось в дни Февральской революции, когда непосредственно подчиненные Аде эскадроны, видя, как за несколько месяцев командования ими, он улучшил их положение, готовы были идти на его защиту.
Мало упоминал я про родных мамы. Наиболее ярким из них был дядя Коля (Н.К. фон Мекк), о котором я больше всего и писал. Старший его сын Марк — скорее неудачник, был женат на Родзянко, разведенной с преображенцем Шульгиным, особе, по-видимому, неважной, от которой ему (или, вернее, дяде) пришлось откупиться. О его расстреле в Омске я уже писал. Младший сын дяди, Аттал, был студентом-путейцем, как все говорили, очень способным, и его очень жалели, когда, уже будучи офицером Преображенского полка, он был убит на Стоходе. При большевиках дядя работал с Троцким, и по его поручению написал записку о необходимости для восстановления железных дорог привлечения иностранного капитала. Троцкий ее одобрил, но сразу затем дядя был арестован (пишу это со слов одного из директоров Казанской дороги инженера Абрагамсона). Вдова дяди (Анна Львовна), как мне говорил Воличка, несмотря на его расстрел, получила пенсию, как племянница Чайковского. Кстати, ее младший брат Юрий (Давыдов) заведовал музеем Чайковского в Клину.
Младшая дочь дяди Люцилла (Люся) была после революции замужем, и умерла в 30-х годах. Семья Киры, другой дочери, находилась в Польше, и по последним сведениям прошла через ряд испытаний. Галя одно время была в ссылке, затем во время войны оказалась в Харькове[93], и видимо имела сношения с немцами, ибо в это время в каком-то немецком журнале появилась статья об Анне Львовне, как племяннице Чайковского (она тогда застряла в Харькове[94], приехав туда к Гале). Однако, еще до отхода немцев[95] Анна Львовна умерла, и Галя бежала одна, захватив, впрочем, с собой свою маленькую племянницу, дочку Люси. Нигде я не упомянул еще, что кроме своих детей, у дяди была приемная дочь, вышедшая замуж удачнее всех дочерей дяди за сына управляющего, кажется, Либаво-Роменской железной дороги, Моисеева. Этого молодого человека все очень хвалили.
Дядя Саша с женой умерли еще до войны, а о его сыне Жорже, окончившего Правоведение, и его жене я уже говорил. Жена его, дочь отставного генерала Антонова, служила машинисткой в Министерстве иностранных дел. Была она хорошенькой девушкой, и за ней многие ухаживали. Ничего худого про нее, однако, не говорили, но для маминого ригоризма этого было достаточно, чтобы они у моих родителей не появлялись. Повторяю, однако, что была она женщина очень хорошая. ‹…›
Про тетю Юлю мне добавлять нечего. О Пахульском я слышал только от Вари Мекк, что после революции он дал в Москве концерт, от которого в музыкальных кругах ждали много го. Было также известно, что бабушка (Н.Ф. фон Мекк) купила ему две скрипки Страдивариуса. Однако, в день концерта, выйдя на эстраду, единственное, что от него услышали, это были гаммы. Разум его в это время совершенно помрачился.
Тетя Соня ряд лет прожила с одной почкой и умерла за несколько лет до второй войны. За свою деятельность в области народного образования она получала советскую пенсию. Ее зять Вершинин первоначально устроился заведующим совхозом, образованным из имения тети, но позднее и он был сослан в Сибирь. Дальше ни о нем, ни о его семье я ничего не знаю. ‹…›
