В ноябре была в Каннах семья Куракиных, бывшего Орловского губернского предводителя дворянства. Они незадолго до того приехали в Ниццу из России, будучи «выкуплены» матерью княгини старухой Олив. «Выкупленными» называли тогда тех, за которых их находящиеся за границей родственники вносили ту или иную сумму в советское консульство за разрешение выезда. Нормальная плата была 5000 франков, но было возможно торговаться, и рассказывали, например, что проф. Арсеньев за 9 человек своих близких заплатил всего 20 000 франков. Куракина была кузиной Свербеевой, и они привели всех Куракиных к нам. Визит был довольно долгий и интересный. Куракины побывали в ссылке в Вятке, а затем жили в Тарусе. Общее впечатление от их рассказов было, что жизнь в России налаживается и становится легче. Жаловались они на тайную полицию, из-за которой никому доверять нельзя. Характерно было заявление княжны, что ее даже после Тарусы поразило отсутствие среди Ниццкой молодежи умственных интересов: она категорически заявила, что в Тарусе молодежь была культурнее. Кстати, припомнился мне разговор с другой эмигранткой, невесткой старухи Боборыкиной, рожденной гр. Гейден. Муж ее, преображенец, был расстрелян, и сама она выехала из России уже около 1933 года. Работать ей приходилось во Франции тяжело, но жаловалась она не на это, а на то, что здесь она принадлежит к низшему классу, тогда как в России, несмотря на то, что там она всего лишилась и была в ссылке, этого ощущения не было. «Знай я, что меня ждет во Франции, я бы не выехала из России», — добавила она.
Перед отъездом побывал я еще с Жоржиком в Напуль у ген. Гудим-Левковича, которого когда-то знал еще пажом. Кажется, у жены его, англичанки, сохранились средства, и он занимался, как я уже писал, выделкой оловянных солдатиков, которых одевал в различные русские формы. Собирал он и различные военные реликвии. Запомнилась мне гренадерка убитого русского солдата, которую он купил в одной из деревень около поля сражения близ Цюриха в 1799 году, когда там был разбит вспомогательный корпус Римского-Корсакова.
Мои воспоминания о Каннах подходят к концу. Припоминается мне еще визит Лепеллетье с женой — вскоре потом этот милый и еще не старый человек умер от рака. Зашла к нам еще старая знакомая Охотниковых — Вельяминова, в Константинополе вышедшая замуж за английского офицера Хенкена. Когда я ее видел в последний раз, это была молоденькая хорошенькая девушка, превратившаяся теперь в грузную, почти что безобразную матрону. Это была встреча из тех, которые оставляют грустное воспоминание тем, что на них видишь, как прошлое далеко ушло. Навестить свою тетку Беклемишеву в Канны она приехала из Индии, где ее муж, тогда уже полковник, был резидентом при Низаме Гайдерабадском. Она рассказывала, что резиденту был отведен особый дворец, с полной обстановкой вплоть до столового серебра. При дворце была многочисленная прислуга, и в жаркое время особые слуги опахивали ее и ее мужа во время сна.
Отмечу еще один рассказ старика Клодта. Он по воскресеньям играл на фисгармонии во время религиозных собраний Christian Science, и от него я узнал, что в Каннах в этой секте (или коммерческом предприятии) видную роль играла Пистолькорс, вместе со своим мужем бывшая в числе приближенных Распутина. От русских в Канн она держалась в стороне. Наоборот, родственница ее мужа Маруся Головина, бывшая секретарша «старца», принимала в Париже видное участие в разных русских благотворительных организациях. Маруся Даниловская, встретившаяся с нею где-то, говорила, что она уклонилась от разговора с нею, но большинство наших соотечественников было менее щепетильно, и забыло печальную роль Головиной перед революцией.
В марте 1936 года, когда Гитлер занял Рейнскую область во Франции в течении двух недель, ждали мобилизации и решительных действий против Германии. Настроение было, не скажу, чтобы тревожное, но не совсем спокойное. Однако еще раз скажу, что Франция или, еще точнее, французский народ, войны не хотел, и это тогда очень определенно проявилось. Думается мне, что уже тогда, а не в дни Мюнхена решился вопрос, что 2-я мировая война неизбежна, ибо для немцев обнаружилось с полной ясностью, что Франция, а еще больше Англия войны не хотят и ее боятся, и пойдут на какие угодно уступки, чтобы ее избежать, а с таким убеждением зарваться слишком далеко, как это случилось с Гитлером, является почти что нормальным.
