Насколько цены возросли, приведу пример, что квартира, вроде нашей на Franga Pinto, теперь стоит 3000–3500 мильрейсов, т. е. в 8–10 раз дороже, а продовольствие обходится нам уже не 100, а 450 мильрейсов в месяц на человека. Если такое повышение цен на квартиры в больших городах объясняется их быстрым ростом и тем, что за годы войны мало сравнительно строилось новых зданий, то вздорожание продовольствия гораздо менее объяснимо, и для этого приходится даже прибегать к цифрам (правда, как и все бразильские статистики, довольно сомнительными), якобы доказывающим, что за последние 10–15 лет здешнее сельское хозяйство производит меньше, чем раньше. На этом я покончу пока с экономическими вопросами и отмечу только, что особенно в первые годы по приезде в Бразилию мне не раз приходилось задаваться вопросом, как может жить на свои грошовые заработки рабочий люд, обычно здесь многосемейный. У меня создалось, впрочем, впечатление, что в самом Сан-Пауло в этом отношении сейчас положение несколько лучше, ибо заработная плата здесь тоже росла очень быстро, но вне больших городов она остается крайне низкой.
Наладив эти дела, я взялся за исполнение возложенного на меня Главным Управлением Красного Креста поручения — ревизию деятельности уполномоченного его по Бразилии Иванова. Назначен он был по рекомендации протоиерея Изразцова, но деятельность проявил слабую, и притом вызвавшую разнообразную критику. Выяснилось, что и он, и его жена были в России оперными певцами, но провинциальными (хотя он и утверждал, что пел в Петербурге в летней опере на Офицерской под фамилией Княжич). В Сан-Пауло они открыли школу пения, и, по-видимому, у них было немало учеников. Проверил я всю отчетность Иванова, и она оказалась в порядке, нарекания на него с этой стороны по всем данным были обычным беженским обвинением против всех, у кого на руках имелись общественные деньги. Однако Иванов оказался очень маленьким человеком, и притом с типичной амбицией второстепенного актера; с массой Сан-Паульского беженства он был в натянутых отношениях, будучи обижен критикой артистической части какого-то вечера, устроенного им. Не помню, что его так задело, но, кажется, главным образом то, что увидели в ней саморекламу, ибо в ней участвовали главным образом его ученики. Мне было поручено в Париже выяснить, кем можно было бы заменить Иванова, но я никого другого, желающего заняться этим делом, не нашел, и написал, что и вообще не вижу почвы для развития здесь деятельности Красного Креста.
Во время проверки отчетности Иванова я познакомился у него с его сотрудником Поляковым. За чаем после ревизии они оба обратились ко мне с вопросом о моем отношении к фашизму, ибо, как оказалось, они были главарями местного русского фашистского кружка. Я не скрыл от них, что не вижу абсолютно почвы в европейской эмиграции для крупного фашистского движения, и рассказал им про Новикова, над которым смеялись, что он единственный русский фашист в Европе. Позднее я узнал, что и Сан-Паульские фашисты были не многим многочисленнее — утверждали, что их было всего 5 человек, но так ли это, я не знаю. Однако они издавали некоторое время газетку, выходившую, впрочем, довольно неаккуратно. Средства на ее печатание давал якобы Вонсяцкий из Соединенных Штатов. Кроме него, Поляков, видимо, находился в сношениях и с харбинскими фашистами, хотя уже тогда было известно, что они содержатся японским правительством.
Тоже не велик, хотя и насколько более многочислен был кружок младороссов. Во главе его стоял бывший моряк, кажется лейтенант, Рюминский и морской механик Романовский. Они устраивали изредка собрания, и у них была библиотека, большею частью из сочинений современных русских авторов. Издавали они и свою газетку «Слово», которая прекратилась только, когда вышел закон, чтобы треть текста газет, ранее издаваемых на иностранных языках, печаталась на португальском.
Заодно отмечу еще, что до войны устраивался ежегодно инвалидный вечер. Отдела Союза Инвалидов в Сан-Пауло не было, но представителем Союза был желтый кирасир полковник Баумгартен. Прихрамывающий после ранения в ногу, он был второстепенным служащим отделения Голландского Соединенного Банка и пользовался репутацией безусловно честного и порядочного человека, которую сохранил и посейчас. Милой женщиной была и его жена, рожденная Миркович, дочь бывшего преображенца и Волынского помещика; ее отца, отставного генерала, остававшегося в Польше в своем имении, незадолго до 2-ой войны убили крестьяне. Баумгартен собирал с этих вечеров приличные суммы, которые играли существенную роль в бюджете Союза. Благодаря Баумгартену через Голландский банк вели свои дела и многие русские эмигранты; сдал я в него и свои деньги. Удивило меня здесь после Европы, что банки были открыты только от 10 до 3-х часов дня, да и то с перерывом для завтрака. Впрочем, это соответствовало и общему строю более или менее официальных учреждений, ибо в них, так называемых «repartiçãos», обычно работали только от 12 до 5, да и то с перерывами для «cafezinhe» (чашечки кофе).
