Бывало, как, например, в Муниципальной библиотеке, что мне приходилось видеть, что в рабочие часы служащие занимались посторонним делом, например, брали коллективные уроки французского или русского языков. Когда я спрашивал, чем объяснить столь короткий рабочий день чиновников, то мне отвечали — тропическим климатом. На частной службе конторские служащие работали, однако, обычно с 9 до 6 с перерывом в 1½ часа; при этом оплачивался труд казенных служащих, включая сюда и военных, гораздо лучше, чем частных, не говоря о том, что мало кто из казенных не брал взяток. Я знаю, что платили даже кассирам, чтобы они не задерживали платежей по прошедшим все инстанции требованиям под предлогом отсутствия в кассе денег, что было в Бразилии явлением обычным; даже жалование служащим, например, учителям, платили часто с опозданием на 4–6 месяцев. Еще недавно на одной из станций железной дороги линии Сан-Пауло — Рио была забастовка, и жены рабочих с детьми разлеглись на рельсах перед поездами, ибо их мужьям не платили несколько месяцев.
Отношение к «funcionários publicos» (должностным лицам), в общем, было очень отрицательное, но все с их здешними особенностями мирились и учитывали. Число анекдотов про них, которое мне пришлось слышать, было очень велико, но я приведу здесь только один из них: в сельской муниципии купили племенного быка, который, однако, отказался выполнять свои функции, ответив упрекающему его префекту (мэру), что он теперь тоже стал «funcionário publico».
Разобравшись несколько в экономическом положении страны, я решил купить на переведенные из Франции деньги местные государственные бумаги. В то время по ним выплачивалось обычно 8 %, хотя в отдельных случаях, учитывая падение их курса, этот процент был и выше. Удивляться этому не приходится, ибо бывали случаи, что даже по этим бумагам выплата процентов приостанавливалась. Нормальный процент по акциям был еще выше; частные банки платили по вкладам от 3 до 6 %, а взимали по ссудам не менее 8. По закладным на недвижимость приходилось платить не меньше 10 % плюс 2 % налога в казну, по частным же ссудам иного характера приходилось платить 2–3 % ежемесячно. Все это указывало на то, что, несмотря на богатство страны, ее экономическое положение было далеко не нормально.
Уезжая из Франции, я оставил там в банке часть своих денег, дабы, оглянувшись в Бразилии, решить, что с ними делать. Так как положение в Европе за лето 1936 года очень ухудшилось, а в Америке, несмотря на все ее изъяны, представлялось более спокойным, то я решил и эти деньги перевести следом за собой. Однако я запоздал с этим, ибо франк был как раз в это время девальвирован, и я получил на треть меньше той суммы, чем получил бы раньше. Если учесть, однако, что мы, переехав в Бразилию, избегали и войны, и последующих за ней осложнений, то приходится признать, что заплатили мы за это недорого.
Июль был месяцем нашего устройства в Сан-Пауло. Сперва мы искали и покупали мебель, которая в то время была здесь определенно дешевле, чем в Европе. Купили мы обстановку, в общем, по здешним понятиям, простую, но гораздо лучшую, чем то, что у нас было во Франции. 14-го переехали мы на Frango Pinto, где первые дни воевали из-за недоделок в доме и из-за мелких изъянов в мебели; затем получили мы вещи из Сантоса, и к концу месяца более или менее устроились. С 6-го Жорж начал ходить в лицей, где его занятия пошли сносно.
Когда я пошел туда в первый раз платить за него, то долго не мог разобраться со служащим кассы: я хотел заплатить за Швахгейма, а он уверял, что такого ученика там нет. После долгих объяснений выяснилось, однако, что он значится под буквой «J» — Jorge. Мне сказали потом, что подобное занесение в алфавит не по фамилии, а по имени, здесь обычно, ибо у массы населения фамилий нет. Еще перед тем, когда я перевел Марине деньги на получение «шамады», она долго не могла получить на почте письма с переводом, ибо оно было зарегистрировано не на имя или фамилию, а на «Мадам». А совсем недавно мне пришлось встретиться с еще более курьезным случаем, что зять не знал фамилии своего тестя, а мог только сказать, что его зовут «Antonio».
С Жоржем у нас еще в Каннах начались столкновения, а в Сан-Пауло они еще участились. Характер у него всегда был замкнутый и не легкий, и заставить его сделать что-нибудь, чего он не хотел, было всегда трудно. Не действовали на него убеждения, но мало влияли и шлепки. Катя пыталась всегда повлиять на него мягкостью, я был более строг, но результаты были одинаково не блестящи. Вспоминая все это, я не знаю и сейчас, насколько наша система воспитания его была правильна. Как и наши обе дочери, он оказался пока с преобладанием положительных качеств над отрицательными, но это было скорее результатом природных его качеств, чем нашего воздействия.
