На делянках, где заготовляли лес, часто возникали конфликты с заводскими приказчиками. В челобитной крестьян Масленского острога и Барневской слободы, поданной в 1761 г., они жаловались на злоупотребления: «А хотя из нас, крестьян, приказом прикащиков и нарядчиков ошибкою отрубят и окоротят на вершок полено, то тех навяжут, яко татю или сущему злодею, и водят по всему дровосеку и шалашам. И у всякого шалаша немилостиво стегают плетми и кнутьем, приговаривая то: «Каково де ты полено рубил, тако де и тебя рубят…» Надсмотрщик и прикащики прикажут оставлять… пень вышиною от земли на одну четверть… А после объявят, якобы покинут высок. И за то, разве не домогаясь ли чего, они тех крестьян, которые дрова рубили, положа на рубленой пень, так плетми немилосердно секли, приговаривая при том: «Твой де пень не гладок, и когда де ево до земли брюхом своим згладиш, то и сечь перестанем»»[561].
Сравним с этим реакцию героя сказки – мужика – на появление на делянке «незнаемого человека»: «Что тебе нужно знать? Что ты за ревизор ко мне приехал в лес? Поезжай-ка туда, отколя приехал!».
Но выяснилось, что это царь, который хочет знать, как живут его подданные. Имя царя здесь не называется. В ряде других записей он именуется Петром[562]. Тема скитающегося царя была широко распространена в фольклоре XVIII века[563]. В 60-е годы XVIII в. среди приписных крестьян Урала и оренбургских казаков бродили слухи, что Пётр III «вживе и неоднократно де в Троицкую крепость вместе с… бывшим оренбургским губернатором Волковым приезжали для разведывания о народных обидах в ночные времена»[564]. Традиционный сказочный сюжет оказался «погруженным» в быт уральской приписной деревни XVIII в.[565] Так возникла возможность перенести в сказку свойственное политическому сознанию крестьян резкое осуждение «писаришек да господ», налогов и поборов, которые «даром бросаются», так как попадают к ним, а также надежду на освобождение от них при помощи царя.
Эта надежда с особой силой проявилась в событиях Крестьянской войны 1773-1775 гг. Уже не в сказке, а в жизни крестьяне обращаются к «Третьему императору» – Пугачёву – с просьбой о защите: «Еще великую надежду имеем, чтоб на него царское величество сердечно как бы избавило от лютых и дивиих зверей ядовитых, преломил бы вострые когти их, злодеев бояр и офицеров, как у нас в Юговских казенных заводах Михайла Ивановича Бышмакова, также Ивана Сидоровича Никонова, да в городе Кунгуре Алексея Семеновича Елчанинова…»[566]. Уже не в сказке, а в жизни крестьяне ждут от царя наказания «лютых и дивиих зверей ядовитых».
Именно в слухах – один из источников крупных социальных процессов, порождённых Великой Крестьянской войной XVIII в. – уходов приписных крестьян от заводов. Власти боялись возвращения домой приписных, оказавшихся в тех местах, где разворачивалось восстание, справедливо связывая с ними распространение идей Крестьянской войны. Оренбургская секретная комиссия, докладывая Екатерине II 21 мая 1774 г., писала: «что касается заводских крестьян, то они были всех прочих крестьян к самозванцу усерднее, потому что им от него также вольность обещана, тож и уничтожение всех заводов, кои они ненавидят и в разсуждение тягости работ и дальних переездов, для чего и исполняли с усердием насылаемые к ним на заводы из злодейской названной коллегии указы»[567].
Отметим в этой примечательной оценке приписной деревни одну черту: приписные «исполняли с усердием насылаемые к ним на заводы из злодейской названной коллегии указы». Непосредственный повод действий крестьян – «из злодейской… коллегии указы». Сами же крестьяне, в свою очередь, свидетельствовали, что уходят они с заводов «в силу оных указов». В приговоре приписных крестьян Авзяно-Петровского завода 23 октября 1773 г. они писали: «сего 1773 года октября 22 дня получили указ его императорскаго величества Петра Третьяго императора, и с тем, что не самовольно, в силу оных указов ехать з заводов повелено. Притом мы все, приписные крестьяне, оному повинились: ехать в свои отечества согласны»[568]. И здесь побудительный мотив – указ «Петра Третьяго императора». Однако внимательный исследователь Крестьянской войны на Урале А. И. Андрущенко выяснил, что ни в одном из известных повстанческих указов нет прямых данных о роспуске приписных с заводов[569]. Тем более хорошо известно, что такого указа не было в первый месяц Крестьянской войны.
