В предании воспроизведена канва социально-утопических легенд, изученная К. В. Чистовым. Здесь есть структурные детали схемы, как отстранение избавителя, его чудесное спасение, странствование избавителя, его узнавание[585]. Хуже представлены социальные аспекты, связанные с такими легендами. Здесь нет указания на намерение избавителя провести преобразования, нет темы его возвращения и последствий этого возвращения. Они заменены рассказом о его причастности к староверию, что тоже несло, хотя и в несравненно меньшей степени, социальную нагрузку.
0 причинах подобных изменений можно высказать два предположения. Возможно, что бытование легенды в старообрядческой среде привело к ослаблению социальной темы в предании за счёт усиления конфессиональной – возвеличивания староверия вообще и скитов на Весёлых Горах – в особенности. Следует, по нашему мнению, учитывать и очень позднюю фиксацию этой легенды (1963), когда для информанта уже не представлялись важными подробности ожидаемой преобразовательной деятельности царя-инока.
На Урале распространялась и другая легенда, где тесно переплелись воспоминания о «золотом веке», рассказы о «благородном страдальце» – на этот раз не о царе, а о «царском секретаре» Игнатии Семёновиче Воронцове, и предания об истории местного раскола. Наше внимание к этой легенде обусловлено не столько её необычностью (преданий о деятелях староверия немало), сколько возможностью проследить этапы формирования и развития легенды, постепенное нарастание в ней старообрядческих мотивов. Материалы архивов дают редкую возможность соотнести героя предания с его реальным прототипом.
Впервые фольклорный вариант этого предания был зафиксирован в 1978 г. археологической экспедицией в селе Таватуй Свердловской области. Расспрашивая о прежних владельцах приобретённого здесь Титулярника (в списке 1676 г.)[586], мы услышали, что первоначальным владельцем этой книги был сосланный в Сибирь «за веру» «царский секретарь» Алексея Михайловича Игнатий Семёнович Воронцов, живший сначала в Тобольске, затем посланный на строительство города и завода Екатеринбурга.
О своём благородном происхождении Воронцов сообщил только накануне смерти. Умер он в Таватуе, где до последних дней о нём заботилась казачка Анна Никитишна.
Фольклорный характер предания, бытовавшего в Таватуе, не вызывал сомнения. Здесь присутствовали свойственные этому жанру необычная сюжетная ситуация, построенная на ярком эпизоде случайного самораскрытия персонажа, точно обозначены время и место действия и сам герой предания – Игнатий Воронцов – предстаёт как аскет-праведник, страдалец за веру в духе житийных повестей, мученичество которого оттеняется его благородным происхождением[587]. В Таватуе также были получены сведения о том, что ещё сравнительно недавно существовал сборник с текстом произведения.
Поиск повести об Игнатии Воронцове завершился находкой трёх списков в составе неизвестного ранее «Родословия поморской веры на Урале и в Сибири»[588]. Главным источником повести являются устные предания. Составитель повести пишет, что «лично и неоднократно приходилось читать и слышать… эта история сохранилась в памяти нашей доселе в полном виде незабвеною…»; ему довелось слышать эти предания от одного из героев повести – Стефана Кузмича Тельминова: «вышеописанное лично от Стефана Кузмича в тридцатых годах сего (XIX. –
Сообщив сведения о «гонительных временах, когда в нашем Российском государстве и отечестве поедал мечь и огнь любителей древняго благочестия за содержание древле церковных и святоотеческих преданий», о Кущунской гари и о роде крестьян-староверов Тельминовых, автор рассказывает о сосланном в Сибирь «знаменитого по происхождению его рода и страдальческих подвигов Игнатия Семеновича Воронцова». Сначала он был в Тобольске, а потом «прислан был в Сибирь высочайший царский указ, чтобы всех ссыльных переслать на работы, когда застраивали город Екатеринбург».
Знатное своё происхождение, как это положено в подобного рода легендах, ссыльный скрывал. Уже в глубокой старости, больной, он попросил у хозяйки – Анны Никитишны – в постный день молока. Когда же ему напомнили, что день постный, то «престарелый старец горько заплакал и говорит как бы сам себе: «Да, царский секретарь, прежде царскими делами управлял, а ныне не знаешь, какие дни идут»». «Перед самой смертью Игнатия Семеновича, – продолжает составитель повести, – Анна Никитишна со слезами его спросила, говоря: «Игнатий Семеновичь, теперь ты на кончине жизни своей, что же ты не поведаешь мне род свой, будучи столь годов я тебе служила, а настоящаго рода твоего не знаю». Игнатий Семенович на это ей, плача и говоря: «Но, Анна Никитишна, род мой такой, что с царем прочим Алексеем Великим в малолетстве вместе росли и играли и учились»»[589].
