Р. В. Овчинников, автор комментария к цитированному выше документу-приговору крестьян Авзяно-Петровских заводов, отмечает, что те были освобождены от заводской работы на основании указа Е. И. Пугачёва от 17 октября 1773 г.[570] Если мы обратимся к тексту этого указа, то обнаружим, что он содержит призыв служить «Петру Федоровичу Всероссийскому» «как деды и отцы ваши служили предкам моим», повеление исправить и скоро прислать «два мартила и з бомбами», а также пожалование крестом, бородой, рекой и землёй, травами и морями, денежным жалованьем, хлебом, провиантом, свинцом, порохом «и всякою вольностию»[571].
Прямого указания на то, что можно быть свободными от заводов, здесь нет. Но указы Пугачёва ждала та же судьба, что и «милостивые манифесты» Екатерины II. «Юристы» из среды приписных находили в них не существовавшие указания на то, что «крестьянам ныне быть от заводов свободными». Другое дело, что пожалование Пугачёвым «всякою вольностию» создавало для такого толкования реальные социально-политические предпосылки, отсутствовавшие в манифестах правительства.
Особо следует отметить обобщённость образа «истинного царя» в представлениях приписных крестьян. К этой роли подходил и Пугачёв – «Третий император», и Екатерина II. Даже карательные органы, созданные для подавления Крестьянской войны, становятся в слухах, как свидетельствуют документы, орудием императорской воли для освобождения крестьян от заводов.
В январе 1776 г. в Берг-коллегию поступило доношение от заводчика Евдокима Демидова. Сообщалось о казаке Иване Михайлове, который «приписным крестьянам делал разглашение, и при том уверял крестьян, что к вам де приедет завтрее наш табынский писарь… с указом определить вас на линию»[572] (т. е. осуществится давняя мечта крестьян – их не только освободят от заводов, но и превратят в казаков).
Следствие, проведённое по поручению Берг-коллегии оренбургским губернатором Рейнсдорпом и Уфимской провинциальной канцелярией выяснило следующее. Казак Иван Михайлов Тангин не поехал вместе с другими казаками к башкирским старшинам в Бурзянскую волость, а направился на Нижний Авзяно-Петровский завод «и стал сказывать партишным приписному к тем заводам крестьянину Петру Лаутову с товарищи, что молитися вы богу, вам не быть под заводом, а Демидов ваш взят закованный в железа и за караулом отправлен к графу Петру Ивановичу Панину в следствие. И оттоле приехал на Каслинский завод без ведома конторы и объехал караул, стал в доме у приписного крестьянина Ильи Марьина, и от того пошел в другой их дом к приписному крестьянину к Федору Талапину на свадьбу И стал им разглашать, что де я еду к старшинам с указами, а об вас читали в Табынске на базаре указ, что вам не быть под заводом. И завтра приедит к вам наш Табынский писарь, и с ним двое казаков с указом же, определить вас на линию в казаки, а за Демидовым вашим приехали ж казаки шесть человек гренадер и, заковав в железа, увезли в Казань»[573].
Слух распространился там, где всего 2-3 года тому назад бушевала Крестьянская война под знаменами «Третьего императора». Пугачёва казнили, но надежды на освобождение остались живы. Только слухи о том, что будет приписным избавление от завода, стали связывать не с «Третьим императором», а с императрицей Екатериной II.
Необычность ситуации выявляется неизменностью позиции приписной деревни – царская власть должна освободить от заводской неволи. В этом нравственное обоснование постоянной, не прекращавшейся буквально ни на один год, борьбы приписного крестьянства, вынудившего правительство на рубеже XVIII-XIX вв. отменить институт приписных и заменить их «непременными работниками».
Исследование социально-политических взглядов, отразившихся в памятниках общественно-политической мысли, позволяет высказать некоторые замечания о тех целях, достижения которых добивались приписные крестьяне.
Прежде всего, это стремление избавиться от повинностей, навязываемых заводскими властями, защитить свои права. При всей ограниченности положительного опыта, накопленного приписными, следует учитывать, что в ходе волнений крестьянам удалось, в конечном счёте, добиться отмены в 1807 г. самого института приписных[574]. Следует, на наш взгляд, учитывать и свойственное трудящимся представление о «дальних землях», находящихся вне границ феодального государства. Народные социально-утопические легенды о «Беловодье» исследованы К. В. Чистовым по преимуществу в связи с деятельностью религиозного направления в старообрядчестве – толком бегунов-странников[575]. Подробно изучена роль беглых крестьян, мастеровых и работных людей в заселении территорий юго-восточной Сибири, которые в народных представлениях находились на пути к «Беловодью», в работах Т. С. Мамсик[576].
