Далее составитель повести рассказывает, что, прослышав о знаменитом ссыльном, выговский киновиарх Семён Денисов направил для встречи с ним видных деятелей поморского староверия – Трифона Петрова и братьев Гаврила и Никифора Семёновых (Украинцевых)[590]. Посланцы Выга, отыскивая старца, воспользовались помощью зауральского крестьянина Кузьмы Тельминова, отца будущего руководителя местного поморского согласия. Он отвёз послов в Таватуй на своих лошадях, не забывает напомнить составитель повести, захватив с собой и десятилетнего сына Стефана. Там, в Таватуе, Гаврила Семёнов крестил Стефана. Древнее, дониконовское благочестие, символизируемое Игнатием Воронцовым, «царским секретарём», сохранённое в Поморье в Выговском общежительстве, перешло таким образом к крестьянскому сыну С. Тельминову.
В этом пафос старообрядца – составителя повести. Тема преемственности урало-сибирских поморов для него, безусловно, была главной ко времени окончательного оформления повести в первой половине XIX в. Однако отметим, что Игнатий Семёнович Воронцов в повести – это ещё и символ противопоставления новых «гонительных времён» – старым, когда он, царский секретарь, «прежде царскими делами управлял». Сравниваются времена, сравниваются и царские дела, прошлые и современные для героев повести.
Наличие многочисленных реалий, присущих этому историческому преданию, предполагало возможность найти прототип Игнатия Воронцова. Попытки найти его среди предков дипломатов и государственных деятелей Российской империи XVIII в. – графов Воронцовых – не удались. Неожиданные сведения были получены в «Книге секретных дел 1746 года» Главного правления Сибирских и Казанских заводов. Там содержалось делопроизводство по указу из Синода в 1745 г. Причиной указа стал донос в Синод жителя Екатеринбурга «шведского полоняника Федора Иванова сына Денисова», сообщавшего, что в Екатеринбурге, Шарташе, деревне
Становой живут многочисленные раскольники, которыми верховодит «поп Игнатий Семенов»[591].
Начатое по требованию Синода следствие установило, что поп Игнатий Семёнов – это ссыльный донской казак Игнатий Семёнович Воронков. Он оказался в Сибири вместе с семью другими казаками в 1728 г. за связь с участниками Крестьянской войны 1707-1709 годов. К нему и другим казакам, служившим в новом транжаменте[592], приезжал посланец от атаманов И. Некрасова и С. А. Кобыльского[593] Митька Минеев. Ему удалось уговорить казаков бежать на Кубань, где укрылись булавинцы. Власти в 1727 году схватили Минеева, с пыток он признался, был наказан кнутом. Подговорённые им казаки[594] были приговорены к наказанию кнутом, сосланы в 1728 г. в Тобольск. Там выяснилось, что ссыльные – староверы. Митрополит Антоний попытался воспользоваться указом 1722 г. о запрещении ссылки раскольников в Сибирь и обратился в Сенат с предложением отослать ссыльных казаков в Рогервик. Однако Сенат распорядился оставить ссыльных в Екатеринбурге, и быть там «в тяжелой работе вечно». Оттуда их на некоторое время послали на Полевской завод, затем они снова оказались в Екатеринбурге. Впрочем, Игнатию Воронкову удалось избавиться от «тяжкой работы». Он «находился в Екатеринбурге у господина генерала Геннина и у Хрущева ключником»[595].
Положение доверенного слуги при всесильном на Урале начальнике Сибирского обербергамта генерал-лейтенанте В. И. Геннине, а после его отъезда (1734) – при втором после начальника Главного правления Сибирских и Казанских заводов В. И. Татищева человеке в Екатеринбурге, советнике Адмиралтейской коллегии, капитане флота А. Ф. Хрущеве – избавило ссыльного донского казака от преследований за принадлежность к расколу, особенно сильных на Урале в 1735-1737 гг.
Следует специально отметить: Воронкова не захватил организованный Татищевым сыск раскольников, хотя Игнатий Семёнович действовал буквально на глазах Главного правления заводов, перекрещивая, исповедуя, причащая, венчая своих единоверцев[596].
Не случайно, по-видимому, для доноса на Воронкова «шведскому полонянику» пришлось обращаться не к горным властям Екатеринбурга и даже не к сибирскому митрополиту Антонию, а прямо в Синод. У Игнатия Воронкова были в Екатеринбурге сильные покровители, сломить сопротивление которых могло лишь непосредственное вмешательство Святейшего Синода.
При аресте у Игнатия Воронкова в доме в Екатеринбурге, где он жил, были найдены несколько книг – «святцы писменные», ветхая печатная псалтырь, Часослов, инструменты – «лестовочный льяк каменной», «сумка кожаная небольшая с гвоздьями и шильями», ножики, долото, куски стали «уклада», много холстов, почти 12 рублей денег. Вместе с Воронковым была арестована, допрошена в Екатеринбургской полиции, а затем выслана в Тобольск «подворница Воронкова – Авдотья Никитина дочь» (Анна Никитишна в предании об Игнатии Воронцове).
