На Урале и в Западной Сибири существовало убеждение, восходившее ещё к протопопу Аввакуму, его ученику Якову Лепихину, священнику Даниилу-Дементиану, что с наступлением «последних времён», которые олицетворяли реформы патриарха Никона и внутренняя политика Российского государства, уже не следует ходить в церковь, «не брачитися, сиречь не венчатися, не исповедатися, не причащатися, не креститися с тремя персты… Конечно же, пагуба огненной повелеваху ученикам предаваться, яко диаволское некое крещение умысли суть»[700]. В челобитной крестьян, укрывшихся в 1679 году в деревне Мостовке от преследований по обвинению в расколе[701], в Тарском «противном» письме, рождённом во время восстания Тарского гарнизона в 1772 году[702], переписке участников волнений[703] содержались доказательства возможности и неизбежности самосожжения как средства избавиться от «печати антихристовой» и тем самым спастись от будущих мучений.
Однако этой аргументации в расколе всегда противостояла другая точка зрения, отстаивающая самостоятельную ценность человеческой жизни, приравнивавшая самосожжение к самоубийству[704]. Запрещение «самоубийственной смерти» проникало в покаянную литературу раскола. В «Зонаре» XVIII в., бытовавшем на Иргинских заводах, самоубийцы – «добровольные мученики» – сравнивались с еретиками-донатистами, которые также «скидалися з гор, падали в огонь, топилися в воду, рекомо о вере и за Христа»[705]. Осуждая их, Зонарь содержал предупреждение, что «таковым не погребется яко христианин, ни поют его, но повергнут яко единого от поганых, аще и будет бога ради сотворил, да не пощадит ся, таковыя об смерти и добродетели не заповедал есть бы никому же»[706].
История Урала свидетельствует, что на горных заводах XVIII в., где трудились многие сотни и тысячи староверов, а в заводской округе существовали десятки скитов и келий, в центрах староверия (в черноисточинских, висимских лесах, на «Весёлых горах», в раскольничьем Шарташе) не произошло в XVIII в., судя по имеющимся сведениям, ни одного самосожжения. Одинаковые действия властей, проведение первой и второй ревизий, сыски староверов в 40-х и 50-х гг. XVIII в., вызывавшие волны самосожжений в крестьянском Зауралье – в Тюменском уезде, в Исетской провинции, – не приводили к подобным событиям на заводах Демидовых в Невьянске и Нижнем Тагиле, в многочисленных сёлах между Невьянском и Екатеринбургом, где проживала абсолютно большая часть староверов, учтённых в Тобольской епархии по второй ревизии.
Самосожжения не стали формой протеста на заводах. Ответом на постоянные преследования со стороны церковных властей здесь стали действия заводских старообрядцев из числа мастеровых и работных людей, служителей и приказчиков, использовавших различные формы протеста. От подачи многочисленных челобитных, доказывавших незаконность действий церковных и светских чиновников, вмешивавшихся в дела, «до горного ведомства относящиеся», до отпора с «з дубьем и кольями» воинским командам из Тобольска, сыскивавшим раскольников. Заводские власти в Екатеринбурге, а позже и Сенат, были вынуждены, исходя из заинтересованности горных властей в квалифицированном труде мастеровых и работных людей, сдерживать активность гонителей раскола, не без основания усматривая здесь опасность сокращения казённых доходов с заводов вследствие разорения заводских жителей от действий митрополичьих воинских команд[707].
При несомненной важности изучения догматических споров и отличий, существовавших в различных направлениях староверия Урала XVIII в., о правомерности самосожжений, нам представляется, что отказ от самосожжений – это в последнюю очередь догматический вопрос. Прежде всего, здесь отразилось гораздо более значимое явление общественного сознания: осознание ценности и уникальности человеческой личности, которое стало формироваться среди нового слоя – мастеровых и работных людей горных заводов Урала. Отношение к человеку складывалось, исходя из осознания самими заводскими работниками их особого места в государстве, непосредственной связи между своим трудом и «интересами государственными», наличия несомненно больших, чем у крестьян, возможностей защиты своих интересов, воздействия элементов светского мировоззрения, явлений новой культуры на жизнь и быт этого слоя людей, на их самосознание.
Семья. Семейно-брачные отношения справедливо расцениваются как своеобразный механизм передачи традиций. Но и здесь сказалось влияние крупных горнозаводских центров. Важнейшей новацией стало ослабление и разрушение сословных преград при заключении браков. И. Л. Злобина, проанализировавшая 934 записи о браках в метрических книгах трёх екатеринбургских церквей за период с 1761 по 1820 г., установила, что только 38% браков были заключены внутри одного сословия. В том числе внутрисословные браки у мастеровых составили 56,5%, среди крестьян, венчавшихся в Екатеринбурге, – 38%, внутрисословные браки у мещан и купцов составили 34 %[708].
