Распространены эти «заговорные письма» очень широко. Среди людей, пользовавшимися заговорами, были в XVIII в. представители разных сословий, люди разного уровня образования. Так было и на Урале. В 1728 г. Сибирский обербергамт разбирал дело, из которого следовало, что своеобразным центром по переписке и размножению такой литературы стала екатеринбургская школа вместе с её учителем, школьником в недавнем прошлом, Феоктистом Балакиным. При допросах была установлена целая сеть хранителей, переписчиков и потребителей этих «заговорных писем». Феоктист Балакин переписал «письмо якобы о присушке девок» от плавильного ученика Федота Храмцова, тот, в свою очередь, у другого плавильного ученика – Андрея Борисова, Борисов – у госпитального сторожа, пришлого из Кунгура, Перфила Балдина.
Сам Феоктист Балакин снабдил заговором, «в котором написаны слова, как приходить к судьям, чтоб были добры», пробирного ученика Кондратия Грамотчикова. У учителя этот заговор появился от Федота Храмцова. Нашёлся у Феоктиста Балакина и заговор, «в котором призывается дьявол якобы в помощь». Балакин и этот заговор дал переписать, на этот раз уже копиисту Ивану Залесову.
Наконец, распространением заговоров занимался и священник – камышловский поп Павел Васильев, снабдивший ими подьячего Андрея Попова. Кроме того, заговоры переписывали молотовой работник Никифор Пешков, копиист Иван Андреев, пышминский слободской пищик Михей Козмин[678].
Напомню, что школа в Екатеринбурге была в это время оплотом светского по своей сути образования, её заботливо снабжают в это же время книгами по арифметике, логарифмами для обучения школьников[679]. Феоктист Балакин – ещё и толковый специалист в системе горнозаводского управления, человек, в котором проявлял личную заинтересованность сам начальник Сибирского обербергамта генерал В. И. Геннин[680].
Очевидно, что заговоры, вроде тех, которые использовали «для присушки», для того, чтобы «судьи были добры», были достаточно обыкновенными, являлись частью бытовой культуры относительно широких слоёв населения в условиях XVIII в. Наконец, сами их владельцы зачастую не видели в хранении и использовании таких «заговорных писем» отступление от норм православия.
Колдуны выступали как носители злого начала. Другое дело – шепотники, волхители. Хотя по силе они и уступали «злым портунам», но зато считались способными лечить. В отличие от колдунов, они никак не противопоставляли себя православию[681], хотя обходились без церкви как учреждения, совершая свои магические действия.
Арсенал церковных средств, применявшийся с целью вернуть здоровье, разнообразием не отличался. На вопрос: «Во всякой всегда болезни, что нам врачество святии отцы повелевают…? – следовал ответ. – …Рекоша отцы святии: в болезни всегда врачество имен молитву, а врача бога, и благодать с нами во веки»[682]. Здесь же отмечена опасная конкуренция этому врачу от ворожей, шепотников, волхвов и чародеев. А по сему, кто «их послушает и к волхвам и к ворожеям не идет, хотя и лютую печаль и горькую болезнь терпит бога ради, аще ключиться ему от тоя болезни и умрети, и той воистину подобен мученику Христову, прейде от печали и от болезни в отраду»[683]. Вольно или невольно отказ от услуг лекарей-волхвов и ворожей здесь приравнен к добровольному мученичеству, и «лютая печаль и горькая болезнь бога ради» противопоставлена возможности выздоровления у волхвов.
Сразу же оговоримся, что рациональные приёмы, которые использовались колдунами в лечебных целях, не будут здесь рассмотрены. Отметим только, что они широко применяли при лечении травы (в конце XIX в. только в Красноуфимском уезде Пермской губернии использовались с лекарственными целями 165 растений)[684], массаж и т.д. Рациональные элементы лечения сочетались с убеждением, что болезнь представляет собой существо, вполне телесное и материальное[685]. Болезнь можно наслать на человека, можно и выгнать, использовав для этого известные волхиткам и шепотникам способы. М. И. Мизеров и Н. Л. Скалозубов зафиксировали в Красноуфимском уезде в конце XIX в. убеждение, что источниками болезней считались, в одних случаях – сатана, в других – «скверный человек, баба-самокрутка, девка-простоволоска, двоеженый, троеженый, двузубый, трехзубый, урочливый, черный, черемный, колдуница, колдун, – на встречу встречавшейся и с ветру приходящий»[686].
