По отзывамъ, услышаннымъ мною, онъ являлся въ очень некрасивомъ свѣтѣ. За нимъ признавали глубокое знаніе талмуда и древне-еврейскаго языка, но считали его вмѣстѣ съ тѣмъ ханжою, фразеромъ и преступникомъ по всѣмъ почти заповѣдямъ Моисеева закона. Правилъ у него никакихъ не существовало: для него ничего не значило подкупить ложнаго свидѣтеля, ограбить самаго близкаго человѣка, и въ то же время увѣрять всѣхъ и каждаго, что онъ всѣхъ богаче совѣстью.
Я чувствовалъ отвращеніе къ этому человѣку по однѣмъ уже заглазнымъ аттестаціямъ, желая услужить моему принципалу, пересилилъ себя и отправился къ нему на домъ.
Ростовщикъ жилъ въ обширномъ собственномъ домѣ, довольно поевропейски устроенномъ. Несмотря на это, его узенькій, маленькій кабинетъ былъ испачканнѣе и грязнѣе даже безцвѣтнаго халата, въ которомъ я его засталъ. Стулья были покрыты толстымъ слоемъ пыли; на столѣ и на полу, въ самомъ хаотическомъ безпорядкѣ, валялись скомканныя, перепутанныя кппы разныхъ гербовыхъ и не гербовыхъ бумагъ, писемъ и документовъ. Въ обширномъ корридорѣ слонялись и горланили какія-то бабы и ошарпанные евреи. Все это толкалось, спѣшило въ переднюю, чего-то просило, требовало и претендовало. Гаденькій еврейскій лакей дѣлалъ видъ, что не впускаетъ назойливыхъ посѣтителей, но на самомъ дѣлѣ подстрекалъ ихъ кричать погромче, или отправиться съ жалобою въ полицію.
Самъ хозяинъ своею личностью, манерами и льстивыми рѣчами сразу внушилъ мнѣ отталкивающее чувство. Его низкій лобъ, понурая голова съ щеткообразной, подстриженной бородой и злые глазки придавали ему видъ стараго, разсвирѣпѣвшаго быка, готоваго ринуться на своего противника; необыкновенно развитой затылокъ говорилъ въ пользу его грубыхъ животныхъ наклонностей. Говорилъ онъ быстро, неудержимо, захлебываясь отъ напора словъ, жестикулируя и поминутно жмуря глаза.
Я назвалъ ему мою фамилію. Онъ разсыпался мелкимъ бѣсомъ на еврейскомъ жаргонѣ.
— Слышалъ, слышалъ! очень пріятно, даже лестно. Ваши предки были, кажется, знаменитыми раввинами. Вы самъ отличный талмудистъ. Вы мастеръ писать тоже. Конечно, талмудистъ на все способенъ. Вся мораль въ мозгу, а безъ талмуда развѣ можетъ существовать мозгъ? Кто не учился талмуду, у того въ головѣ не мозгъ, а солома! затрещалъ неудержимо ростовщикъ, любезно усаживая меня.
— Я несогласенъ съ вами, возразилъ я, улыбаясь — мнѣ кажется, что можно быть толковымъ человѣкомъ и безъ знанія талмуда. Напротивъ…
— Молчите! что вы? Все, надъ чѣмъ ломаютъ головы ученые и философы, давно уже разгадано и разрѣшено нашими великими талмудистами. Талмудъ, это — бездонное море: сколько хочешь черпай его, не исчерпаешь. Посмотрите на всю природу… небо, звѣзды, солнце… это талмудъ, это самъ Богъ!
Я по пытался прервать расходившагося талмудиста.
— Нѣтъ, дайте мнѣ договорить. Ну, хоть вы, напримѣръ. Я вѣдь льстить не мастеръ. Я говорю на дняхъ губернатору: «Ваше превосходительство! вы вѣдь нашъ вице-король». Онъ, представьте себѣ, принялъ это за лесть. Но вѣдь я не льстилъ. Вѣдь сила какая!
— Я къ вамъ по дѣлу.
— Нѣтъ, позвольте. Вы, напримѣръ, или хоть я самъ. Мы вѣдь ничему не учились, кромѣ талмуда, а вѣдь заткнемъ за поясъ хоть кого, неправда-ли? Намъ все ни почемъ, за словомъ въ карманъ не полѣземъ, а написать, даже порусски, тоже никого не попросимъ. Я покажу вамъ прошеніе, написанное мною губернатору. Я нарочно избралъ день его рожденія. Пишу: «Ваше превосходительство! Вы родились въ славу, на радость отечества, а мы родились, чтобы преклоняться предъ вами». Сегодня подамъ. Увидимъ, что скажетъ.
— Я къ вамъ по дѣлу.
— Позвольте узнать.
— Я служу у Марка Самойловича Клопа.
— У казнокрада, Мордки Клопа?
— Къ чему вы ссоритесь и вредите другъ другу? Не лучше ли бы…
— Примириться? Нѣтъ, нѣтъ нѣтъ. Не могу. Этотъ воръ грабитъ казну, а «законъ царя — законъ Божій!» Всѣ мы должны свято блюсти законъ, говоритъ талмудъ. Этотъ негодяй обѣщалъ мнѣ уступочныхъ, и надулъ. Я, вѣрноподданный, я чувствую то благо, которымъ наша нація пользуется въ Россіи.
— Но что пользы отъ этой ссоры? Будете вредить другъ другу, оба останетесь въ накладѣ.
— Что же дѣлать? Мой главный недостатокъ, скажу намъ по секрету, тотъ, что я слишкомъ довѣрчивъ и простъ. Но отъ правды не отступлю, правда, — это моя жизнь.
— Но вѣдь злопамятствовать и мстить грѣшно.
— Нѣтъ, талмудъ гласитъ: «тотъ не талмудъ хахамъ (талмудскій мудрецъ), кто не умѣетъ жалить и мстить, какъ змѣя». Извините, пожалуйста, если я васъ попрошу о мошенникѣ Клопѣ со мною не говорить.
Въ кабинетъ ворвалось нѣсколько евреевъ и бабъ.
— Вонъ всѣ! свирѣпо затопалъ ростовщикъ. — Не до васъ теперь. Къ губернатору спѣшу.
Я вздохнулъ свободно, когда вырвался изъ этого омута.
Еще нѣсколько разъ пытался я умиротворить этихъ двухъ бодающихся козловъ, но всѣ мои усилія не имѣли успѣха. Оба противника вѣчно сталкивались между собою то на торгахъ, то на синагогической или кагальной аренѣ. Эти еврейскіе «Монтекки и Капулетти» жалили другъ друга, и дождили доносами, взятками, на радость чиновниковъ.
