— Сами можете сообразить, к чему это приведет, — заявляет мрачно шкипер Уизерспун. — Всякая сволочь в имперской армии мигом скинет с себя мундир и обернется бандитом. Это будет похуже Флоддена[331]. Да поможет Бог этой стране! Не видать нам Нанкина в этот рейс, так я мыслю — повезет, коли пройдем миль на двадцать выше Цзяньина.
Это было серьезно, поскольку означало, что последние пятьдесят миль пути мне придется проделать по дикой стране, терзаемой дезертирами-имперцами и фанатиками-тайпинами. Что ж, пусть мои начальники не слишком на меня рассчитывают: если человек Брюса не объявится, я вернусь назад вместе с «Янцзы» с той точки, которую Уизерспун сочтет необходимой для разворота. В чем моя вина, раз территория непроходима? Но я понимал, что Брюсу на это наплевать, поэтому продолжал подыскивать веское оправдание. Тем временем мы пришли в Цзяньинь. Это была обычная убогая дыра с хижинами из грязи, шатающимися бамбуковыми пирсами и апатично зевающим населением. Воняли они — и люди и сам Цзьяньин — так, что очнулся бы даже покойник. За городом вплоть до теряющегося в дымке горизонта тянулись рисовые поля, перемежающиеся тут и там жалкими деревцами и неизменными фигурами крестьян и волов, утопающих по колено в иле. И без того угнетающее зрелище было усугублено появлением преподобного Мэттью Проссера, бакалавра наук. Да хранит его Господь.
Он поднялся на борт, подобно сосуду гнева, с топотом ног по трапу и громовым ревом. Это был низенький, круглый, краснолицый священник в шляпе с пробковыми подвесками, отгоняющими насекомых, как у австралийских бродяг, в развевающейся зеленой сутане и плаще-пыльнике невообразимого размера. В руке он держал мухобойку, которой подгонял медлительных сынов Востока. За ним семенил подросток с саквояжем. Проссер с жаром допрашивал стюарда, когда взгляд его вдруг упал на меня. Священник подскочил, как укушенный. Распекая стюарда, он то и дело поглядывал на меня украдкой, а едва войдя в свою каюту, тут же высунул из двери свою багровую физиономию и заорал: — «Чш-ш!»
Я подошел, Проссер втащил меня в каюту и захлопнул дверь.
— Ни слова! — рявкнул он и замер, напряженно прислушиваясь и похлопывая подвешенными к шляпе пробками. Потом громовым шепотом произнес: — Меня зовут Проссер. Здравствуйте. Нам предстоит делить общество друг друга, как я понимаю. Молчите, сэр. Помните Еглона: «У меня есть слово до тебя, царь. Он сказал: тише!»
И Проссер нарочито подмигнул, отчего багровое лицо приобрело вид определенно тревожащий.
— Присаживайтесь, сэр! Сюда! — он решительно указал на койку, а сам лихорадочно, как терьер, начал рыться в своем саквояже.
Еглона я, кстати, помнил — это был тот самый библейский левша, большой умелец втыкать ножи в народ — тоже знаменательный факт, если угодно. Что до Проссера, тот настолько не походил на агента, что я даже поинтересовался, знает ли он Брюса из Шанхая. В ответ тот выпучил глаза и зашипел:
— Ни единого слова! Осторожность, сэр! Мы должны покрыть лица наши тьмою! Куда же я ее засунул? — проворчал он, роясь в поклаже. — Ага, есть! И нашлась чаша в мешке Вениаминовом!
И священник извлек ромовую бутыль в полгаллона вместимостью. Он просиял, нашел нарисованную карандашом риску, отмечавшую уровень, поставил бутылку на стол и посмотрел мне в глаза.
— Ну, Валтасар ведь пил вино? — восклицает он. — Но только после захода солнца, сэр. И то небольшой мерой, предохраняясь от вечерней прохлады. Да. Теперь, сэр, извольте меня выслушать. Полагаю, вы говорите по-китайски? Отлично. — Похоже, его это сильно обрадовало. — В таком случае по нашему прибытию на место назначения я познакомлю вас с неким лицом, которое поможет вам выполнить задачу.
Проссер тяжело кивнул, глянул на бутылку и пробормотал что-то насчет воздаяния Господня тем, кто имеет терпение.
— Но вы ведь останетесь со мной там... куда мы направляемся? — спрашиваю я.
Такой компаньон — не слишком много, но все лучше чем ничего.
Он сердито затряс головой.
— Ничего подобного, сэр! Меня же знают, они следят за мной и рассылают шпионов, стремясь уловить меня в слове моем. Вам лучше обойтись без меня — говоря по правде, чем меньше видят нас вместе, тем лучше. Даже сейчас. А когда наступит миг осторожно сообщить вам кто, подобно Тимофею, верен Господу... верен, я говорю... труд мой да будет исполнен. Ведь помимо прочего у меня и свои дела есть!
И священник снова поглядел на бутылку. Я же подумал, что «верен», должно быть, не кто иной, как Верный князь Ли Сючен, тайпинский генерал. И почему бы Проссеру не выложить все напрямик и не строить из себя Гая Фокса[332]?
Вести были неутешительные. Я рассчитывал, что в Нанкине меня будет опекать какой-нибудь надежный головорез, который не только знаком с тайпинским закулисьем, но и способен оказать мне множество полезных услуг. А то и выполнить большую часть работы, если повезет. Вместо этого мне подсовывают синеносого пастора, который не желает даже показываться рядом со мной, ждет не дождется как бы улизнуть поскорее и не осмеливается внятным языком излагать элементарные вещи.
