— Это подлые и жестокие твари, — твердил Уорд. — Согласен, импы еще хуже — армия их прогнила насквозь, и прикрывается войной как благовидным предлогом грабить и убивать любого, кто подвернется под руку, но за ними по крайней мере хоть что-то стоит. Настоящее правительство, я имею в виду, пусть даже и не слишком хорошо работающее, ну и... и... своего рода конституция. Китайская, я хочу сказать. — Фред спокойно улыбнулся и отпил еще глоток. — Боюсь, я выражаюсь не слишком ясно. Все, что есть у тайпинов — это чокнутая мечта, и им не по силам воплотить ее в жизнь. Так вот, имперцы, быть может, несильно далеко ушли от них, но хотя бы читать и писать умеют.
Я поинтересовался, видел ли он в Нанкине кого-нибудь из вождей тайпинов. Он ответил, что нет, но слышал более чем достаточно.
— С ними, насколько я могу судить, все в полном ажуре — это-то меня и добило. Они постоянно разглагольствуют про братство и равенство, но живут во дворцах и проводят время в роскоши, тогда как с простыми людьми обращаются не лучше, чем с ниггерами. Знаете, — продолжает Уорд с ребяческой пылкостью, — поначалу тайпины заставляли женщин и мужчин жить раздельно. У них в Нанкине есть особый район для девиц, и если те с кем-нибудь из парней... Ну, вы понимаете... Ну, их просто казнили. Даже сейчас, если ты не женат, и... и... ну, ясное дело, то тебя фьюить — и без разговоров! Беднякам разрешается иметь одну жену, зато ваны... — он раздул щеки. — Те берут любую девицу, которая приглянется, и творят что хотят в своих дворцах. Так мне говорили.
Я нашел тему весьма увлекательной и стал приставать насчет подробностей, но собеседник не в силах был их сообщить.
— Для богатых один закон, для бедных — другой, так я понимаю, — философски заметил он. — Учтите, на их счету есть и хорошие поступки. Скажем, они не дозволяют бинтовать ноги девочкам[329], но жуликам и бандитам спуску не дают. Воровство, курение опиума, проституция — да за малейшее нарушение закона, даже за лишние разговоры — сразу голова с плеч. Сам видел.
Я полюбопытствовал, как долго, по его мнению, станет народ терпеть правление столь же деспотичное, как маньчжурское, и в то же время менее эффективное. Он только рассмеялся.
— Подождите, пока не увидите тайпинских солдат! В чем их сильная сторона, так это в дисциплине. Они сами следуют ей, и народ принуждают. Вот почему им так легко удается бить имперцев — солдаты действительно хороши, как и генералы. Я скажу одну вещь, и чем быстрее все наши усвоят ее, тем лучше — все идет к тому, что скоро Китай станет тайпинским, если только мы — вы, англичане, мы, американцы, французы и прочие, не вмешаемся в это дело.
Уорд говорил убежденно, пристукивая пальцами по рундучку. Здравомыслящий парень, когда в своем уме. Однако разговор про ванов и их женщин напомнил мне про первоначальную цель, поэтому я оставил его и поспешил на палубу третьего класса. Помимо прочего, эта беседа была столь тесно связана с моими служебными обязанностями, что я чувствовал острое желание отвлечься.
Ночь уже вступила в свои права, и мы шлепали вверх по течению, оставляя по штирборту огни Чунмина, а холодный ветер изгонял последние остатки дневного тепла. Плохо освещенная просторная палуба была усеяна спящими, и я хотел уже было плюнуть и повернуть назад, как услышал голоса, доносящиеся спереди. Лавируя между телами, я обогнул рубку на носу и тут сердце мое сладострастно екнуло — у поручней на баке виднелась та самая худощавая высокая фигура. Девица разговаривала с двумя китайскими речниками. Они повернулись, поглядев на меня, а девушка засмеялась и сказала что-то, после чего китаезы растаяли в темноте, оставив нас наедине под носовым огнем. Она стояла, опершись локтями на поручни. Юпитер, ну и рост — я не дотягивал до нее добрых дюйма четыре! Я подошел, похотливо любуясь превосходными мускулами голых, увешанных браслетами рук, ленивой грацией роскошного тела, чувственным выражением лица, возвышающегося над странным воротником из цепей. О, девчонка была готова поиграть — это читалось в каждой линии ее фигуры.
— Хийя, высокая девушка, — обратился к ней я, а она вперила в меня невинно-понимающий взгляд, как у опытной шлюхи.
— Дай курить, яо, — отвечает китаянка, протягивая ладонь.
«Яо» означает «чужеземец» и вовсе не служит уважительным обращением к белому человеку.
— Черный дым или одну из этих? — я откинул крышку портсигара, и узкие глаза сверкнули.
— Фан-ки[330], говорящий по-китайски? Сигару, пожалуй.
Определенно необычная женщина — говорит на пекинском диалекте, хотя и с акцентом. Я дал ей прикурить, и она сжала мою руку со спичкой длинными пальцами, хватка которых заставила меня вздрогнуть. Впрочем, это не было искусное прикосновение потаскухи, просто необычайно сильное. Моя новая знакомая глубоко затянулась. Я последовал ее примеру, сглатывая обильную слюну.
— Пойдем в мою каюту, — говорю я слегка хрипловатым голосом. — Я налью тебе выпить.
Зубы, сжимающие чируту, блеснули в темноте.
