Поэтому я рад, что заключенные не толпятся в дальних секциях и глухих уголках тюрьмы и не нарушают относительное спокойствие этого места. Что еще важнее, они не топчут «Ромашки». Влажная зона рядом со сточными трубами – единственное место, защищенное от бесцельно блуждающих людей. Она не годится для прогулок.
В мои первые дни пребывания в тюрьме повсюду еще росли цветы – вокруг заборов и рядом со стоками из кухни. Влажная зелень создавала ощущение, что джунгли проникли в тюрьму. Но всего за несколько недель людские ноги растоптали и траву, и цветы. С исчезновением каждого цветка или клочка растительности тюрьма становилась все более варварской и жестокой. Но эта удручающая трансформация, очевидно, не вызывала ни малейшего беспокойства у тех, кто бродил по этим местам.
В те ночи, что я проводил с «Ромашками», в это уединенное место приходил и улыбающийся юноша по имени Хамид. Улыбка не сходила с его лица. Возможно, на самом деле он вообще не улыбался, а улыбка, словно рисунок, отпечаталась на его лице из-за какого-то происшествия или череды событий в его жизни.
На лице таких людей трудно разглядеть искреннюю улыбку, но улыбка Хамида никогда не отдает фальшью. Она будто говорит: «Взгляни на меня, обрати на меня внимание, вот он я, со своей праздничной улыбкой». Улыбчивый Юноша именно такой: вечная улыбка на его полном лице, пухлые губы, пышные брови, мощные мышцы и крепкая фигура. Он улыбается даже цветам. А иногда – ограждениям и своим шлепанцам, когда сидит, упираясь ногами в забор. Он тих и одинок. Заходя в это укромное место среди цветов, он ступает осторожно. Думаю, он старается не растоптать «Ромашки». Но каждый его шаг так уверенно спокоен, будто Хамид знаком с этими цветами. Он и вправду их знает. Иногда он даже дурачится, гладя цветочные головки, и цветы дуются, как обычно, а это его забавляет. Он радуется, как ребенок.
Другим заключенным время от времени становится любопытно, и они просто так приходят побродить по этому безмятежному месту. Большинство из них больше не показываются здесь после первого же визита. Они без оглядки ломятся сквозь участок зелени, оставляя за собой множество «Ромашек» со сломанными шейками и раздавленными лепестками… бредут бездумно… пребывая в собственном мире. Они проходят, ничего вокруг не замечая, продолжая болтать на ходу, сминая цветы и наводя беспорядок. Затем они разбредаются, как стадо овец.
Но, как и я вечерами, что провожу здесь; как и «Ромашки»; как и океан за забором, Улыбчивый Юноша счастлив, умиротворен и наполнен чувством прекрасного.
Мы с Улыбчивым Юношей редко разговариваем. Мы словно два черных камня, холодных и одиноких, затерянных на просторах пустыни, под тяжестью небес и всех сущностей, что скрыты в них. Мы взаимодействуем только здесь, в этом уютном уголке. Иногда кто-то из нас приходит сюда один, а затем ощущает присутствие другого. А потом мы расходимся в разных направлениях, снова превращаясь в холодные, одинокие тени. Полное разделение – мы даже не обмениваемся приветствиями или жестами.
Я знаю, что Улыбчивый Юноша приходит и уходит из Туннеля Пи, где томится среди ржавых вентиляторов, насекомых и потных обнаженных тел. Но я всегда тихо радуюсь, видя его среди «Ромашек». Это прекрасно и трогательно. Заключенные редко испытывают такие чувства к собрату. Тюрьма навязывает безжалостность и жестокость. В тюрьме человек вынужден очерстветь, чтобы выжить, и узнику остается лишь втянуть голову в панцирь, как черепаха, и готовиться к травле или атаке.
