Вот он я, стою на берегу реки, там, в каменных цитаделях, замерев, как обнаженная статуя… голый… замерзший. Вдали я вижу Джежван, восседающую на своей кобыле. Она горда и полна благородного достоинства. Джежван пускает кобылу в рысь. Ее волосы цвета красного вина, их развевает ветер. Складки ее юбки танцуют в ритме ветра. Все цветы на поясе вокруг ее талии, все монеты и блестки, украшающие ее юбку, – все танцует и кружится на ветру. Небо превращается в букет цветов, а в воздух взлетают тысячи бабочек. Джежван чувствует мою любовную тоску. Джежван читает мое сердце. Она приближается, улыбаясь. Она сбрасывает одежду, обнажаясь, и теперь… мы оба обнажены всем телом и душой. Я смотрю, как Джежван входит в холодную реку: сначала вода поглощает ее сияющие икры, потом она погружается до талии, затем она вся исчезает в волнах реки. Со своего места, с вершины каменного трона, я наблюдаю, как дышит река: волны посылают мне запах ее духов.
И в конце концов появляется моя Джежван, закутанная лишь в свои багряные волосы. Она царственна. Она – русалка. Она свободна, как никто другой. Ее веки закрыты. Когда она открывает свои неземные глаза, в них отражается свобода. Я всегда полагался на силу волн и рек, и теперь я спрыгиваю с каменной крепости и уже через пару мгновений держу Джежван в своих объятиях. Она невероятна, как я и предполагал. Она – воплощение свободы, как я и думал. Она прекрасна так, как я и представлял. Ее улыбка расцветает поцелуем. Я чувствую вкус грецкого ореха.
Я слышу звук стона. Мяуканье кошки. Слышу, как кто-то бормочет: «Мама, мама». Я снова переворачиваюсь и оказываюсь лицом к Зеленой Зоне. Моим глазам снова приходится привыкать к темноте. Кошка вернулась. Она семенит так же взволнованно, как и раньше. Одним коротким прыжком кошка сливается с темнотой и исчезает из виду.
Пророк уже на другом месте. Наверное, несколько человек оттащили его к стене, где и бросили лежать. Однако на этот раз он лежит не на животе, а на спине, глядя в небо. Рядом с ним дежурят два охранника, они сидят на стульях, поглядывая на израненное тело Пророка. Тюремщики выглядят так, словно уселись у костра, пытаясь согреться. Один из них то и дело бьет Пророка коротким прутом. Он смотрит на коллегу, они переговариваются и смеются. Они бьют Пророка палкой, будто вороша угли в костре, тычут в распухшие части его тела, словно раздувая огонь. Тело Пророка не реагирует на удары, но иногда он отвечает на легкий тычок приглушенным стоном.
Папу тоже там. Но он сидит на стуле в нескольких метрах от них, с безразличным видом уставившись перед собой.
Обстановка меняется, становясь еще более жуткой. Из одной комнаты выходит фигура в белой больничной рубашке, словно призрак. Сразу за «призраком» следуют два надсмотрщика. Фигура движется, как лунатик, ступая медленно и осторожно. Тюремщики никак с ним не контактируют, но внимательно следят за ним. Когда он выходит под тусклый свет желтых ламп, я наконец его узнаю: это Гризли.
