Бессонник первый в очереди на борт. Но сначала ему придется пройти метров пятьдесят от автобуса до самолета. Наш автобус нарочно припарковали подальше, чтобы как можно сильнее нас унизить. Два здоровенных охранника издевательски заламывают руки Бессоннику и ведут его к самолету. Несмотря на высокий рост, в этой позе Бессонник становится похож на олененка; он словно превратился в добычу диких львов, которые медленно тащат его к трапу. А журналисты лезут из кожи вон, стараясь не упустить ни кадра из этой сцены. Я знаю, что унижение человеческого достоинства приносит им радость.
Бессонник противится каждому шагу, но это бесполезно. Двум великанам, зажавшим его с каждой стороны, все равно, и они тащат его, словно кусок мяса, не снижая скорости. Когда они добираются до трапа самолета, их встречают еще двое охранников, готовых забрать Бессонника. Теперь они тянут его вверх по ступенькам. Человек, ожидающий на верхней площадке лестницы, снимает все это на видео. Этот одинаковый сценарий повторяется снова и снова, с интервалом в две минуты. Единственное отличие лишь в том, что один подавленный и покорный «кусок мяса» заменяется другим.
Я размышляю о Бессоннике и о том времени, когда он сидел на носу лодки и с надеждой смотрел вперед. Я вспоминаю, как он то и дело проверял время. Я помню, как он задавал одни и те же вопросы, снова и снова: «Сколько километров осталось до Австралии?» Я думаю о той ночи – нашей последней ночи в океане, когда мы попали в страшный шторм, о той темной мучительной ночи, когда он изо всех сил держался за меня, о ночи, в течение которой он не произнес ни слова. Он был в ужасе. И теперь всю агонию, которую он пережил, низвели к этой сцене. Сцене, где он словно опасный преступник, для усмирения и сопровождения которого требуются целых двое верзил. И эта унизительная сцена происходит на Австралийской земле. В том самом месте, куда так мечтал добраться Бессонник; на той земле, до прибытия на которую он считал секунды; в стране, ради которой он пережил весь этот кошмар.
Теперь очередь Мальчика-Рохинджа. Невысокого. Худощавого. Он выглядит еще более беспомощным. Он делает несколько шагов, а затем его колени подгибаются. Похоже, он вот-вот упадет. Охранники поднимают его. Эта сцена выглядит так, будто кого-то ведут на виселицу, чтобы вздернуть. Я видел нечто подобное в Иране. Это необычно для парня – выказывать такую апатию и смятение. Он отважный человек, чье мужество было подавлено. Он пересек океан, у него нет причин бояться всей этой бессмысленной суматохи и съеживаться под прицелом бездушных камер. Возможно, он пытается собрать остатки мужества, текущие по его венам; он старается быть сильнее.
Сделав еще несколько шагов, он оборачивается и смотрит на наш автобус, будто оставил что-то или кого-то позади. Видимо, в этот момент он не может найти опоры ни в ком, кроме нас. Правда в том, что за эти полдня он не сказал никому из нас ни слова. Из-за его непохожести мы игнорировали его, пренебрегали им до такой степени, что даже не предложили ему затянуться сигаретой. Но мы – единственные люди, которые у него остались, даже если он нас почти не знает. Мы – его утешение. Его ведут к неизвестному и мрачному будущему. Его участь – ссылка на остров. Он словно жертва охотников, которую волокут по земле. Он даже не владеет собственными ногами и не в силах сделать ни одного шага самостоятельно. Но мгновения спустя он тоже оказывается на борту.
На борт поднимаются еще несколько человек. А потом называют мой номер: MEG45. Медленно, но верно я должен привыкнуть к этому номеру. С их точки зрения мы не более чем номера. Мне придется забыть свое имя. У меня начинает звенеть в ушах, когда называют мой номер. Я пытаюсь задействовать воображение, чтобы придать этому бессмысленному коду хоть какое-то значение. Например, Мистер МЭГ. Но многим людям здесь присвоили такие же буквы. Что я вообще могу сделать с этим проклятым номером? Всю свою жизнь я терпеть не мог числа и математику. Но теперь я вынужден повсюду таскать с собой этот дурацкий номер. На крайний случай я мог бы попытаться связать его с важным историческим событием, но, как бы я ни ломал голову, не мог придумать ничего, кроме окончания Второй мировой войны – 1945 год. Независимо от того, кто я и что бы я ни думал, меня будут называть этим номером. Теперь очередь MEG45 преодолеть тот же отрезок пути до трапа, что и Бессоннику с остальными.
Должен признаться, я нервничаю. Воздух пропитан горестной яростью – разъяренные заключенные под гнетом горя. Какое преступление я совершил, чтобы на меня надели наручники и силой усадили в самолет? Я был бы не против, если бы они просто указали мне путь: я бы сам помчался к трапу и уселся в салоне. Но потом я вспоминаю того бедного Мальчика-Рохинджа и решаю, что не должен показаться таким же слабым, особенно когда на меня смотрит столько глаз.
