От бесцельного блуждания по периметру клетки у меня начинает кружиться голова. Я чувствую, что других я тоже начинаю раздражать. Мне остается только снова сесть на жесткий стул и опять пялиться в стены. Я всегда ненавидел ждать, бесцельно озираться вокруг или сидеть, часами уставившись в никуда, ожидая чего-то бесполезного. Я всегда избегал изучения и оценки лиц незнакомых людей. Я это ненавижу. Это выводит меня из себя. Сегодня нас должны сослать на остров Манус. Я хочу, чтобы они отправили нас на этот неизвестный остров как можно быстрее. Если мне выпала такая судьба, то пусть она настанет сейчас же. Пусть это уже произойдет.
Я устал от всех этих раздумий. Ссылка на Манус – это как дубинка, которая уже целый месяц занесена над моей головой и готова обрушиться на меня в любой момент. Жизнь со страхом перед этой нависающей дубинкой подобна пытке. Я хочу, чтобы меня как можно скорее посадили в самолет, чтобы через несколько часов я уже приземлился на этом острове, о котором впервые услышал только здесь. По крайней мере, я буду знать, где мое место и что я прибыл в пункт назначения. И если мне придется туда отправиться и если я буду страдать из-за пребывания там, то я хотя бы начну проживать это страдание. Иногда испытать сами страдания и невзгоды легче, чем пребывать в страхе надвигающихся мучений. Это вовсе не значит, что в своей жизни я не испытывал невзгод.
Но иногда человек задумывается, по какой причине ему приходится терпеть невыносимые страдания, за что ему такие мучения. Почему мне так не повезло? Почему мне выпало прибыть в Австралию ровно через четыре дня после вступления в действие безжалостного закона? Ответа на этот вопрос не существует.
В конце концов тягостные разочарования этого дня доходят до апогея, когда открывают следующую клетку. В ней нас держат недолго, забирая одного за другим. Задают несколько вопросов перед тем, как допустить до посадки в автобус. Мы обязаны отвечать. Нам прислали переводчицу с курдского – у нее большие угольно-черные глаза и удлиненные изящные брови. Пока я с ней говорю, она иногда украдкой улыбается. Я не могу понять, что значит эта загадочная улыбка. Возможно, она злорадствует над тем, что нас ссылают на Манус. Или ей могло понравиться то, с каким пылом я говорил. Может быть, ее впечатлили мои дерзкие ответы чиновнику из Департамента иммиграции, когда я пытался его разозлить. В ее загадочной, вороватой улыбке читается одобрение.
Нас наконец грузят в автобус. Несколько дней назад прямо здесь разразилась кровопролитная схватка, буквально на том самом месте, где мы сейчас стоим, как стадо покорных овец. Ливанские беженцы восстали, бросив вызов охране, заставлявшей их сесть в такой же автобус. Но охранники сбили их с ног и швырнули на бетон. Ливанцев жестоко избивали, некоторых били по рукам и лицам. Прямо по этому бетону охранники проволокли их истерзанные и окровавленные тела. Их все равно сослали на остров Манус. Как беженцы ни сопротивлялись, они не смогли изменить политические махинации правительства, совсем недавно пришедшего к власти и обезумевшего от первой же ее капли.
Автобус тронулся. Дорогу к аэропорту обступают джунгли. В салоне обсуждают вероятность конкретного сценария: мы высаживаемся из самолета в аэропорту Дарвина[70] и узнаем, что вся эта болтовня – всего лишь нелепый спектакль, и все эти события – просто фарс, и ни на какой Манус нас не везли. Но подобные разговоры – результат слабости. На этом этапе вера в чудо кажется смехотворной. Мы должны принять реальность. Через несколько часов мы окажемся на отдаленном острове под названием Манус.
Несколько полицейских машин следуют за нашим автобусом, а еще несколько едут впереди. Они сопровождают наш автобус, словно это автомобиль президента. При этом мы настолько беззащитны и бесправны, что вообще ничего не смогли бы предпринять, даже при всем желании. Нас отягощает даже наша мешковатая, громоздкая одежда.
