У них оригинальный стиль: сочетание хлопков и ритмичного постукивания по столу, за ними следуют выкрики и объявления. Это слаженная работа трех или четырех человек, доводящих себя до исступления. В завершение они снова выстукивают по столу тот же быстрый ритм, и наконец кто-то из участников объявляет, говоря языком улиц: «Соберитесь вокруг, мои люди, мои тюремные приятели… Скорее, поспешите…» Они повторяют это несколько раз в унисон.
Всего за несколько минут в Коридоре «Л» собирается внушительная толпа. Люди с восторгом наблюдают за происходящим, все взгляды прикованы к «артистам». Когда их обступает толпа, начинается своеобразное соревнование – кто из них проявит себя лучше всех. В итоге гармония, которая была в начале выступления, теряется, поскольку все участники стараются продемонстрировать свой индивидуальный стиль и стать звездой шоу. Звуки сливаются воедино – мы уже не можем отличить один голос от другого.
Бывают даже моменты, когда азарт этого балагана захлестывает и зрителей, вдохновляя некоторых присоединяться к «артистам», стучать по столу или пытаться привлечь к себе внимание комичными плясками. Погружаясь в веселье подобных ситуаций, люди дурачат сами себя; они теряют контроль и ведут себя, будто на вечеринке выпив лишнего. Они радуются этому самообману, словно это настоящий фестиваль, организованный с реальной целью. До начала представления посетить Коридор «Л» хотели только иранцы, но теперь собрались и остальные. Многие набираются смелости присоединиться к импровизированной вечеринке и танцам, и благодаря этому опыту они кое-что осознают – они начинают видеть в шоу отражение самих себя.
Шриланкийцы и суданцы тоже проявляют живой интерес к происходящему, но следят за всем издалека, как люди, стоящие в конце улицы и наблюдающие за семейным праздником, который выплеснулся за пределы дома. Кажется, они не чувствуют тесной личной связи с этим действом, пока не окажутся в него вовлечены.
Тем временем австралийские военные с презрением наблюдают за возбужденной компанией. Такова социальная динамика между австралийцами, работающими в тюрьме, и беженцами, в ней заключенными. Во взглядах австралийцев смешиваются отвращение, зависть и ненависть – и толпа это видит. Иногда это даже побуждает зрителей громче аплодировать. Для них этот фальшивый праздник – хорошая возможность подействовать тюремщикам на нервы, поиздеваться над теми, кто держит их в плену. Это своего рода детская злоба, что желает мести. Это одна из немногих форм власти, что доступна заключенным.
Кириархальная Система тюрьмы создана причинять страдания. А эти празднества – форма сопротивления, которая говорит: «Пускай нас изгнали и заключили в тюрьму, даже не предъявив обвинения, но посмотрите сюда, ублюдки… взгляните, как мы веселимся и радуемся жизни». Но это все тот же простой старый трюк, привычный всем людям, – бежать от страха, обманывая самого себя. Представление разыгрывается настолько естественно, что сами заключенные забывают об отсутствии причины для радости.
Люди всегда находят предлог собраться вместе; празднования свадеб, дней рождения и выпускных настолько выкристаллизовались в коллективном сознании каждого, что стали почти обязательны.
По мнению заключенных, им нет нужды объяснять, чему они вдруг так обрадовались и почему жаждут праздника; они не обязаны ни перед кем отчитываться. Возможно, если бы кто-нибудь подошел к ним и крикнул: «Эй, идиоты, с чего вы такие веселые? Почему вы танцуете и поете во весь голос?», этот человек услышал бы в ответ лишь одно: «Мы веселимся по той же причине, что и все».
Заключенные танцуют, потому что они должны танцевать назло людям, сославшим их в тюрьму. Это приводит австралийцев в бешенство. Иногда охранники растерянно переговариваются через свои рации, не понимая, почему эти пленные униженные беженцы веселятся и танцуют. Еще больше их бесит, что у них нет предлога разогнать эту вечеринку – испортить ее точно так же, как они испортили стол для игры в нарды, написав: «Игры запрещены».
Все здесь взаимосвязано: радость, страх, ненависть, зависть, месть, злоба и даже доброта. Вихрь этих эмоций вращаются вокруг Шлюхи Майсама, и это – форма его бунта. В его популярности нет никакой тайны, кроме накопленных страданий, знакомых всем заключенным, и они сквозят в его ритмичных движениях. Остальные узники видят в нем свое отражение, как в зеркале. Ему хватает храбрости и креатива, чтобы бросить вызов Кириархальной Системе тюрьмы, выразив этот посыл через тело. Он использует прекрасную форму бунта, крайне привлекающую других заключенных. Этот парень с мальчишескими чертами лица использует свою внешность и артистический дар, чтобы распространять поэзию и высмеивать проблемы выживания в этой заброшенной тюрьме. Живой и бурный дух Шлюхи Майсама контрастирует с тюремной атмосферой одиночества и ужаса. Для узников это как награда, дар в форме коллективного ответа, совместных усилий изгнанников. Они цепляются за него, как за соломинку; это то, что помогает им держаться.
