Стоит изнуряющая жара. Уже к полудню на наших телах проявляется воздействие солнечных лучей, проникающих через открытые проходы тюрьмы. Солнце будто сговорилось с тюрьмой, чтобы усилить страдания заключенных… оно втыкает в нас свои лучи, как огненные стрелы. Иногда зной превращается в такое пекло, что на тюремные заборы страшно даже смотреть. Можно буквально ощутить, насколько раскалился металл. Однако у разума есть способность покинуть тюрьму и представить, как прохладно в тени деревьев по другую сторону ограждения. Можно даже почувствовать эту приятную прохладу. Но в реальности я непрерывно ощущаю только, как липкий пот стекает во все самые глубокие складки и впадины моего тела.
Для меня уединение и тишина – лучшие дары, которых я мог бы пожелать. Когда другие заключенные пристают к приятелям с пустой болтовней, глупыми шутками, воплями и громким хохотом, я стремлюсь уединиться и творить, создавая нечто поэтическое и провидческое. Я рано осознал, что я чужак в этой компании, чуждой мне общине, с которой мне приходится мириться, и это чувство побуждает меня отступать. Это сознательное решение их покинуть. Они действуют мне на нервы.
Годы спустя, оглядываясь назад, я увижу себя похожим на кокосовую пальму с корнями, уходящими глубоко в землю, и волосами, развевающимися на ветру, словно длинные листья.
В этой ситуации я хорошо уяснил одну вещь: преодолеть и пережить все страдания, причиняемые тюрьмой, способны только люди с творческим мышлением. Они могут распознать призрачные очертания надежды в видах природы и ее мелодичных звуках за пределами тюремных заборов, окружающих улей, в котором мы обитаем.
Чего еще может желать заключенный, кроме момента тишины, уединения и чувства, будто ты стоишь обнаженный посреди пышных джунглей?
Чего еще, кроме как подставить голову прохладному ветерку, чтобы он проникал сквозь плотную сеть из спутанных волос?
В данный момент это моя заветная мечта.
Единственное место, где я надеюсь хоть ненадолго уединиться, – это туалет. Но даже там в соседней кабинке всегда появляется какой-нибудь ублюдок, поющий противным голосом. Или кто-то следующий из очереди по другую сторону двери жаждет занять твое место. И среди них обязательно есть и другие, с нетерпением ожидающие своей очереди, чтобы облить грязью твое тихое мгновение покоя. Иногда кто-то колотит кулаками и ногами в дверь туалета, держась за свой член: «Эй, чувак, выходи, мой мочевой пузырь скоро лопнет!» Здесь нет такого уголка или укрытия, чтобы хотя бы секунду не ощущать присутствие другого человека. Но со временем я научусь стоять в одиночестве среди толпы, как кокосовые пальмы, растущие внутри тюрьмы, – и существовать в уединении подобно им.
В первые дни меня вечно кто-нибудь раздражал, «приседая» мне на уши, словно овод. Подобные назойливые личности своей бесконечной болтовней вторгались в мое ухо, кружили в моем ищущем покоя разуме, вылетали через другое ухо, кружили вокруг меня снаружи, а затем возвращались обратно в первое ухо, чтобы снова наворачивать круги внутри моей головы. Меня постоянно мучило множество таких оводов – этот вид пытки не прекращался. Как только я садился, уперев ступни в тюремный забор, один из этих оводов тут же прыгал в мою голову, прерывая мое уединение. Они, словно острые шипы, рвали на ошметки мои надежды уединиться. Возможно, видя кого-то тихо сидящим на стуле, эти люди начинают нервничать и чувствуют, что обязаны сесть рядом и разрушить его прекрасный момент покоя, неся всякую пессимистичную чушь. Но со временем другие начали понимать мой образ мышления и темперамент – мою потребность в уединении.
