Я вижу парня с синяками на теле и гадаю, как он получил эти травмы в борьбе за возможность позвонить домой.
Этот молодой мужчина – отец месячного младенца.
Все это время в тюрьме он идентифицировал себя как Отец: похоже, понятие отцовства пронизывает все его понимание мужественности. Однажды в воскресенье Отец хочет поговорить с собственным отцом, Дедом, который стар и болен. Дед отправил сообщение друзьям, а они передали его сыну: отец хочет его услышать.
Это не просто сообщение. Дед отправил его при исключительных обстоятельствах, из одного полушария в другое – туда, где мы сейчас обитаем, в то полушарие, где находится наш остров.
Дед передает, что доживает последние дни.
Это прощальное послание, послание отца, который чувствует приближение смерти. Сын, Отец Младенца, в этот момент ощущает, что значит быть сыном; в этот момент величие отцовства уступает место для сыновних эмоций. Да. Отец Младенца получает сообщение и мчится к телефонной очереди.
Сначала его друг с густыми усами, который, скорее всего, тоже отец одного или нескольких детей, сообщает мужчинам в очереди, что отец этого парня болен и ситуация критическая. Их предупреждают, что парню нужно срочно поговорить с отцом. Эта просьба уважительным шепотом передается в начало очереди. Об этом не следует трубить во всеуслышание; большинство людей не ценят, когда их семейные дела выносят на публику. Несколько человек в начале очереди сочувственно качают головами, выражая сострадание, но свое место уступить не желают.
Но когда каждый в такой ситуации проявляет сочувствие, оно становится коллективной эмоцией. После этого те, кто стоит в начале очереди, соглашаются пропустить его к телефону. Первый шаг сделан. Кажется, Усатый ведет переговоры с папу, но тот кивает в сторону австралийских охранников. Папу утверждает, что у него нет полномочий нарушать правила и регламенты в случае моральной дилеммы. Все знают, что последнее слово – за австралийским тюремщиком. Когда Усатый на ломаном английском пытается объяснить ситуацию австралийцу, тот отвечает: «Извините, но это будет нарушением правил, к сожалению, это невозможно».
Усатый снова объясняет, уже другими словами, чтобы пробудить хоть немного милосердия в сердце надсмотрщика. Он даже заходит так далеко, что громко объявляет: «… но отец этого парня – больной старик, который вот-вот умрет… возможно, он уже умер». Очевидно, его не заботит душевное состояние друга, которого могут ранить эти слова. Усатый полон решимости любыми средствами нарушить правила, чтобы помочь другу проникнуть в телефонную комнату. Однако австралийский охранник настаивает: «Я вам сочувствую, но, к сожалению, это нарушение правил. Мне очень жаль».
Все усилия Усатого приводят лишь к тому, что ответ «Я вам сочувствую» звучит снова и снова. Но эти слова не означают, что можно нарушить правила. Однако Усатый еще усерднее пытается убедить тюремщика обойти регламент, взывая к его морали и сочувствию. Он пробует более экстравагантные формы убеждения, даже притянув семейное положение самого австралийца, вроде: «Может быть, вы сами – отец, и тогда прекрасно понимаете отношения между отцом и сыном. А если у вас нет детей, то вы все равно чей-то сын, и у вас есть отец или когда-то был».
Наконец сын – Отец Младенца – тоже присоединяется к уговорам. Он умоляет со слезами на глазах, еще усерднее, чем Усатый. Ажиотаж в начале очереди привлекает внимание всей цепочки. Все уже поняли, в чем дело. Но австралиец решительно заявляет, что не может нарушать правила. Через несколько минут сыну – Отцу Младенца – и Усатому удается заручиться общественной поддержкой. Почти вся очередь собирается вокруг них. Они шумно протестуют, требуя, чтобы надсмотрщик нарушил регламент. Папу беспомощно наблюдает за происходящим; очевидно, будь это в его власти, он бы без колебаний нарушил правила или, не будь там австралийца, пропустил бы парня в обмен на сигарету.
