— Видишь, а ты говорила, нечего будет отметить, говорил Сергей, откручивая пробку. — Как бы мы с тобой без коньяка радовались?
Люба через силу старалась улыбаться, наклоняясь к огню. Он все ярче разгорался, по мере того как высыхали ветки, из которых был сложен костер.
Они сидели в небольшой пещере под песчаной горой, сняв сапоги и брюки и завернув ноги в почти не промокшие куртки.
— Давай, Любаша, давай, — поторопил Сергей, — пей за все хорошее, согревайся.
Ему уже и без коньяка было тепло от одного сознания, что все кончилось, что их больше не несет неизвестно куда по безбрежной воде. Да и костер пока разводил из прибрежных веток, успел согреться. Сергей видел, что щеки у Любы тоже пылают, как будто огонь горит не снаружи, а у нее внутри. Но выпить все-таки надо было, и поскорее.
— И растереться надо хоть немного, — сказал Сергей. — Заболеешь — что я с тобой делать буду?
— Ноги коньяком растирать? — поразилась Люба. — Ладно, давай разотрусь, только самую капельку.
Пока она под курткой растирала ноги и живот, Сергей накинул плащ и полез в гору.
— Ты куда? — насторожилась Люба. — Я с тобой пойду.
— Нет, — сказал он. — Теперь не пойдешь. Я вернусь через полчаса. Огляжусь только, пока светло, а ты еще подсохнешь.
Оглядеться действительно надо было поскорее, до темноты. Он даже знал, что он хотел увидеть: Андомскую гору. Сергею казалось, что именно ее он видел с озера. Гора была самым приметным ориентиром на выходе из устья Онежского озера, самой лучшей привязкой к местности.
— Вот теперь уже вместе пойдем! — издалека крикнул Сергей, почти бегом возвращаясь к костру.
Наверное, лицо у него сияло глупой улыбкой, потому что Люба сразу спросила:
— Что это с тобой? Встретил кого-то?
Костер не погас, лицо у нее совсем заалело от близости огня и от выпитого коньяка.
— Да кого здесь встретишь? Медведя разве что. Встретить никого не встретил, а что хорошее, может, все-таки найдем. Летний стан здесь должен быть, Люба. Рыбацкий стан, избушечка летняя! В детстве с отцом здесь бывали, зверя и рыбу промышляли. Так что одевайся скорее, через час темно будет, надо успеть. Это рядом где-то, совсем рядом. Везет нам, Любашка, просто удивительно как везет!
Можно было назвать это везением, удачей.
Они могли погибнуть, если бы трещина прошла у них под ногами.
Могли погибнуть, если бы льдина оказалась слишком маленькой и перевернулась.
Могли носиться невесть где и невесть сколько по озеру, пока не столкнулись бы с другой льдиной.
Прибрежный лед мог бы не выдержать их тяжести.
Их могло прибить к берегу в таком месте, где только глухой лес или непроходимое болото.
Ничего этого не случилось, и теперь они с Любой шли вдоль кромки воды, обходя высокий песчаный обрывистый берег, потом поднимались вверх — туда, где должен быть рыбацкий стан.
— Есть! — радостно крикнул Сергей, заметив в быстро сгущающихся сумерках то, что они искали: приземистую, в одно оконце, избушку на краю сплошной стены леса.
Люба не удивилась, когда он остановился и сказал:
— Пришли…
Но причина ее безразличия была, скорее всего, в другом: она выглядела совсем измученной.
— Извини, Сережа, мне что-то плохо… — пробормотала Люба.
Она села на снег. Привалилась к бревенчатой стене, пока он плечом расшатывал дверь, ныряя в сырую тьму избушки.
Сергей даже толком рассмотреть не успел, что там внутри. Увидел только железную бочку из-под солярки, от которой к крыше тянулась труба, в углу топчан, покрытый камышом…
Иди сюда, Люба, скорее! — позвал он и тут же вышел сам к ней. — Ну-ка, поднимайся, вставай, Любашка… Все, теперь совсем все, да ты глянь только!
Сергей помог ей войти в маленькую комнату, с низко нависшей крышей, усадил на бревенчатый топчан.
— Дворец, Люба! — радостно сказал он. — Погоди еще чуть-чуть, сейчас печку затопим, кровать лапником застелем, и ляжешь…
Но когда он вернулся с охапкой сосновых веток, Люба уже спала, скрючившись на сырых камышовых стеблях, не сняв ни куртки, ни даже мокрых сапог.
Люба не могла сообразить, ночь сейчас или день. Она даже не могла понять, где находится. Темные бревна вверху, и слева тоже… Лежать мягко, пахнет хвоей.
Она протянула руку, пальцем потрогала стену. Ковырнула мох, заткнутый в пазы между бревен.
И тут только вспомнила все, что с нею произошло! Но когда произошло — сегодня, вчера, позавчера? А главное, где Сергей?
Люба быстро села на своем хвойном ложе — и тут же увидела его.
Он лежал на топчане у другой стены, под самым окном. Окошко было маленькое и тусклое, свет едва пробивался сквозь него. В этом сером свете то ли утра, то ли вечера Сережино лицо казалось таким измученным, осунувшимся и усталым, что Люба даже испугалась. Не верилось, что это он смеялся совсем недавно, поил ее коньяком, загораживал от ветра, обнимал.
Он тоже, как и Люба, лежал на хвойном лапнике и лапником был укрыт до груди.
В избе было не очень тепло, но и промозглой сырости тоже не чувствовалось. Люба заметила в углу большую железную бочку с трубой, похожую на «буржуйку». Она знала, что такие печки мгновенно нагреваются и мгновенно остывают.
