Среди их находились всадники и пехотинцы, набранные, как мы выше сказали, Замойским. Тут было не мало лиц сенаторского звания: иные из них большую часть жизни посятивши военной службе и уже давно оставив ее, теперь вызвались к ней добровольно снова; иные уже прежде сами командовали войсками; не мало было и таких, которые прежде были старостами или имели другой уряд; несколько человек было таких, которые имели места при королевском дворе и почетные должности и кроме всех этих было огромное число знатных юношей. Всадников было два рода: во-первых, гусары, с тяжелым вооружением, с которым мы ознакомились уже при Дисне, и во-вторых, казаки с более легким вооружением. Последним вместо лука и колчана Замойский дал карабины в два локтя длиною, которые она имели у себя за плечами и кроме того более короткие ружья-пистолеты, [109] привешанные к поясу, оставив у них по старому обычаю короткую саблю с левой стороны и пики. Пехоту главным образом Замойский набрал из соседних областей Венгрии, отчасти из Варадина, отчасти из других более отдаленных мест; некоторая доля состояла из Поляков или таких, которые уже раньше служили в предшествовавшие войны, или же большею частию таких, которые поступили вновь при последнем наборе.
Пехота, которая служила у Замойского в прошлом году под Полоцком, была набрана в тех же областях Венгерских; слухи об его благосклонном обращении с нею сделали то, что с каждым днем стало оттуда к этому времени притекать все более охотников; Замойский образовал из них особый отряд и поручил над оным начальство Томашу Дрогоевскому, старосте Перемышльскому, своему кровному родственнику; все эти войска имели убранство, одежду и оружие, отличные от других, ибо все было темного траурного цвета в знак двойной печали их полководца, который лишился жены своей Христины Радзивиловой и единственной от нее своей дочери; уже тем самым эти войска особенно выдавались из среды прочих.
Накануне выступления короля из Чашников, когда истекал последний срок, назначенный им московским гонцам в Вильне для прибытия новых послов, с величайшею поспешностью действительно прибыл к королю гонец от Московского царя и не подождав пышного торжественного платья, которое выдавалось исполнявшим посольские обязанности из московской казны, и теперь следовало за ним с остальным обозом, боясь пропустить срок, явился к королю, вопреки посольским обычаям своего народа, в обыкновенном платье, и бив челом, отдал королю грамоту следующего содержания. Так как царь видит, что невозможно склонить короля прислать к нему послов для мира, то он сам, ради сохранения [110] согласия, изменяя праву и обычаю как своих предков, так и своему собственному, посылает уполномоченных своих, наиболее сановных людей, и они прибудут к 5-му или в крайнем случае 16-го августа, и потому он просил, чтобы король подождал их в Вильне, ибо на основании обычая, вошедшего в употребление с давних времен, он не желает, чтобы его послы имели аудиенцию у короля в каком либо ином месте, а не в самой столице Польского королевства или Великого Княжества Литовского[92]. На это ему был послан ответ, что король до сих пор напрасно ожидал посольства, которое, как другой предъидущий гонец уверял, должно было отправиться в наискорейшем времени; что по многим причинам уже невозможно дать им аудиенцию в Вильне, между прочим потому, что он слишком уже далеко отъехал от Вильны на пути к своим войскам; с ними он двинется, куда ему заблагорассудится, так как не может содержать войско внутри своих границ, не нанося большого ущерба своим подданным; однако, если послы московские прибудут к нему в каком бы то ни было месте, то он терпеливо выслушает то, что они скажут[93]. Отправив гонца с таким ответом, король на следующий день выехал из лагеря при Чашниках и осмотрел Лепель, потом Улу, ближайшие крепости, для того, чтобы решить, следует ли их теперь укрепить или разрушить, а войску, по указанному раньше маршруту, приказал двигаться на [111] Витебск и через два дня сам вернулся к нему уже в другой лагерь. В этот день была привезена другая грамота от Московского царя к королю, такого же почти содержания, как и последнее письмо, т. е. что Московский царь отправляет послов с большим полномочием для переговоров о мире, и просит, согласно обычаю предков, выслушать их в Вильне; если же это не может быть допущено, то пусть он ожидает их по крайней мере на своих границах[94].
