Перед финалом первой картины вражда с Кочубеем как бы вызывала у Тартакова — Мазепы скорбь. Конечно, он от Марии не откажется. Не только потому, что он ее любит, но и потому, что он эгоист, вообще не привыкший в чем бы то ни было себе отказывать. Но ему тем не менее жаль, что нельзя все покончить миром.
Сцену во дворце он вел по трафарету. Но в интонациях отрывался от него. «И звезды ночи» до слов «черная тюрьма» он пел не без раздражения, а со слов «умрет безумный Кочубей» переходил на очень сухой тон.
<Стр. 401>
В голосе усиливалась глуховатость. Сгущенно-крытый характер звука придавал фразировке заговорщицкий тон, и перемена звука на словах «что будет с ней» подчеркивала, что в каком-то уголке этой черствой души еще сохраняется человечность.
Как вокалист не уступая Касторскому, Тартаков в чисто актерском смысле превосходил его. Но все же его актерское дарование не соответствовало его певческому таланту. В частности, у него была слабая мимика. Подлинная его сила была в вокальном мастерстве, в его умении «пе-еть, пе-еть»...
Года за два или за три до начала первой мировой войны голос Тартакова стал сдавать, а затем, ко времени революции, был уже в значительном упадке. Продовольственные затруднения, отсутствие транспорта и прочие неудобства, вызванные гражданской войной, во многом пошли Тартакову на пользу. Он избавился от излишней полноты, у него улучшился обмен веществ, облегчилось дыхание, и его голос стал звучать, все лучше и лучше.
Незадолго до кончины его, когда ему было за шестьдесят, мы встретились с ним в одном из концертов для моряков. В этом последнем нашем совместном выступлении я поражался, как полнозвучно, сочно и мягко-певуче звучал голос незабвенного Иоакима Викторовича. Конечно, он брал дыхание несколько чаще прежнего, изредка прорывались какие-то два или три усталых звука, но, право же, с таким звуком можно было начинать певческую деятельность и быть уверенным в большом успехе.
В качестве оперного гастролера и концертного певца незабвенный Иоаким Викторович исколесил чуть ли не всю Россию, много и с большим успехом выступал во всех крупных городах Западной Европы. Репертуар его был огромен, он включал сто с лишним опер и около шестидесяти опереток. Учил он твердо и быстро, умел дышать одним дыханием с оркестром и его дирижером, был всегда исключительно корректен в сценическом поведении и отлично знал меру в сценических акциях. Не припомню ни одного случая, чтобы о нем говорили отрицательно как о драматическом актере, хотя масштаб его драматических способностей, да и темперамент были не очень велики. Очевидно, он хорошо знал ту меру сценической игры, которая нужна оперному певцу, и не злоупотреблял приемами драматической сцены.
<Стр. 402>
Однажды мы с ним оказались соседями на «Травиате» с Л. Я. Липковской в заглавной роли. По окончании спектакля Тартаков сказал мне:
— Видите, как она перебарщивает? Это заламывание рук, эти всхлипы хороши были бы, вероятно, в «Даме с камелиями», но в «Травиате» они портят музыку, мешают ее слушать. Никогда не переигрывайте, молодой мой друг, помните, что это опера, а не драма!
Мне думается, что это было его кредо и он его умело соблюдал — в Грязном и в Тельрамунде, в Томском и в Риголетто, в Онегине и в старике Жермоне и т. д. и т. п.
Тартаков не ограничивал свою деятельность одними только выступлениями, а ставил спектакли, обучал молодежь и многих оперных артистов искусству бельканто. Сам Шаляпин называет его в числе своих учителей. Учились у него знаменитая в свое время певица М. Н. Кузнецова-Бенуа, прекрасный баритон А. М. Брагин и многие другие. Получив хорошую школу, Тартаков усвоил и многие педагогические приемы своего великого учителя. Достаточно сказать, что, покидая по старости свой пост профессора пения в Петербургской консерватории, знаменитый певец и педагог, один из учителей Баттистини— Котоньи заявил, что он уезжает на родину со спокойной совестью, так как видит прекрасного преемника в лице Тартакова. Когда Иоаким Викторович стал профессором Петроградской консерватории, в его классе было около сорока студентов, тем не менее А. К. Глазунов (директор) и А. В. Оссовский (проректор) неоднократно упрашивали его «раздвинуть стены» класса еще для каких-нибудь выдающихся голосами студентов.
С 1909 года Тартаков состоял и главным режиссером Мариинского театра. Умный и тактичный руководитель коллектива, он умел бороться со всеми закулисными проявлениями артистического эгоцентризма, поддерживая в то же время дисциплину и уважение артистов к своему труду и художественным обязанностям.
Несмотря на возраст, Тартаков по-прежнему сохранял характерную для него жадность к работе, к выступлениям в оперных спектаклях и концертах. Под старость обзаведясь молодой женой и крохотным ребенком, он отнюдь не избегал «левых» концертов. По существу, последнее обстоятельство и явилось причиной его трагической гибели.
<Стр. 403>
