На парковку заезжает бежевый седан, и к ним подходит женщина со стрижкой под пуделя. «Линда», – представляется она, пожимая им руки. На ее ногтях непристойно свежий французский маникюр. Линда – представитель Департамента уголовного правосудия штата Техас по работе с пострадавшими, она отвезет их в тюрьму, но сначала им нужно ознакомиться с документами.
В течение нескольких месяцев мать притворялась взволнованной: «Хейзел, я не смогу уснуть, пока не увижу, как он поджаривается». После смерти Дженни прошло семь лет. Их отец умер от сердечного приступа всего через полгода после Дженни, и ее мать часто говорит о них как о едином целом, как будто они вместе по собственному выбору живут в другом месте. «Они будут рады это услышать», – пробормотала она, когда по залу суда прокатился вынесенный Анселю приговор. Но, похоже, бравада ее матери улетучилась: когда Линда усаживает их за мокрый стол и веером раскладывает стопку бумаг, мать выглядит так, словно ее вот-вот унесет ветром.
Линда медленно просматривает каждую страницу. Описание преступления – «Как будто мы забыли», – чуть не сплевывает Хейзел, – и изложение процесса казни. Вечернее расписание, как будто они собираются в театр. Ансель пригласил двух свидетельниц: своего адвоката и женщину, чьего имени Хейзел никогда раньше не слышала. Беатрис Харрисон.
«Какой во всем этом смысл?» – хочет спросить Хейзел. Сегодняшний день якобы устроен ради нее самой. Ради Дженни, ради их семьи, ради какого-то извращенного возмездия. Но он ощущается как нечто обратное. Почти как подарок Анселю.
Он получает внимание. Освещение в средствах массовой информации, полемику, тщательно регламентированную процедуру. Хейзел знает, что настоящее наказание выглядело бы иначе – как одинокое, огромное ничто. Пожизненное заключение в мужской тюрьме, годы медленного разложения. Забвение его имени. Сердечный приступ или падение в душе – безликая смерть, которой он заслуживает. Вместо этого Анселя превратят в благородную жертву. Возвысят его до статуса мученика. Хейзел чувствует себя виноватой, причастной к этому процессу. В вечерних новостях она видит непрерывный поток чернокожих мужчин, остановленных из-за разбитых задних фар, застреленных полицией или брошенных в тюрьму, и она слабо пытается рассказать своим детям о неравенстве, об институциональных предрассудках, о ядовитой истории судебной системы этой страны. Она делает картонные плакаты и марширует по центру Берлингтона, призывая к равенству. Она повторяет эти фразы Альме, хотя и знает: стоять перед камерами – привилегия. Быть увиденным, произносить свои последние слова в микрофон – привилегия. Ансель получает прославленный титул
Помогая матери сесть в машину Линды, где пахнет солеными крекерами и освежителем воздуха, Хейзел испытывает нарастающее чувство беспомощности. Страх сворачивается у нее в животе, как дремлющее животное.
Здание выстроено из благородного красного кирпича. Величественное, в колониальном стиле. Хейзел оно напоминает суд или пригородную старшую школу. Она помогает матери войти во внушительную парадную дверь.
Их встречает мрачная толпа. Команда поддержки при эмоциональных травмах, сотрудники неотложной помощи – названия текут сквозь сознание Хейзел, как вода. Начальник тюрьмы приземистый и коренастый, у него липкое рукопожатие.
– Как добрались? – спрашивает он.
Хейзел не может ответить. Он указывает на лоток, куда ей следует поставить обувь, – бетон холодит ее босые ноги. В тюрьме пахнет линолеумом, пылью и металлом. Они проходят через магнитную рамку – волосы матери Хейзел жесткими завитками выбиваются из пучка, – а затем – унылой процессией по коридору в комнату поддержки. Яркие офисные стулья окружают стерильный деревянный стол.
– Воды? – предлагает начальник тюрьмы. – Кофе?
Хейзел отрицательно качает головой. Когда он уходит, по комнате разносится эхо, усиливающее каждый судорожный вздох ее матери. «Все будет хорошо, – хочет заверить Хейзел. – Когда все это закончится, станет лучше». Но в ее устах такие обещания прозвучали бы фальшиво, поэтому Хейзел молча прислушивается к жужжанию ламп над головой и тюремному грохоту, приглушенному тяжелой стальной дверью. Она слышит неясный гул мужчин. Далекий возглас, хриплый смех. Она ждет.
Сегодня утром Альма проснулась пораньше, чтобы попрощаться перед рейсом. Она спустилась вниз в пижаме и присела за кухонным столом, пока Хейзел готовила кофе, чтобы взять его с собой в дорогу. На щеках Альмы отпечатались узоры от подушки, темные волосы, собранные в небрежный пучок, спутались и рассыпались по плечам. Альме сейчас четырнадцать, у нее полный рот блестящих брекетов и она постоянно поправляет лямки спортивного лифчика, который ей не нужен. Перед школой она проводит двадцать минут в ванной, пытаясь придать себе какую-то неестественную форму. Смеясь, она застенчиво прикрывает рот рукой.
