Время почти пришло. За тысячи километров отсюда свершается правосудие, но правосудие, думает Саффи, должно ощущаться как нечто большее. Правосудие должно быть якорем, ответом. Она удивляется, как такое понятие, как правосудие, вообще проникло в человеческую психику, как человек поверил, что нечто настолько абстрактное можно определить, измерить. Правосудие не похоже на компенсацию. Оно даже не похоже на удовлетворение. Глубоко вдыхая альпийский воздух, Саффи представляет себе иглу, вонзающуюся в руку Анселя. Вздувающуюся синюю вену. «Как это ненужно, – думает она. – Как бессмысленно». Система подвела их всех.
– Заезжай вечером, – говорит Кристен, когда толпа расходится. – Тебе не стоит оставаться одной.
Ее сын уже в машине, настраивает зеркала. Ему предстоит еще тридцать часов вождения под присмотром, прежде чем он сможет сдать экзамен на права. В зеркале заднего вида поблескивают серьги Кристен, которые Саффи привезла ей в подарок из прошлогодней поездки в Раджастхан, – золотые капельки с кисточками и камнями, так подходящие к теплой бирюзе глаз подруги.
– Сегодня не могу, – отвечает Саффи. – Работаю.
Кристен усмехается тепло, саркастично. Саффи вдруг приходит в голову, как долго они росли вместе, какой большой путь прошли, сколько всего пережили.
– Ручник, милый, – напоминает Кристен сыну, опускаясь на пассажирское сиденье. Ее голос разносится в ночи, словно колыбельная.
Саффи приезжает в участок, время уже позднее. Ночь пятницы, и почти все разошлись. Осталась только Коринн, склонившаяся в свете настольной лампы.
– Капитан, – говорит она. – Что вы здесь делаете?
Коринн бросает взгляд на часы. Она знает, что происходит сегодня ночью, – Коринн, как всегда, наблюдательна и педантична. Раз в месяц Саффи приглашает Коринн и ее половинку на ужин, они сидят у нее на кухне и болтают, окутанные запахом запеченного лосося или домашней пиццы, доносящимся из духовки. Жена отказалась от вина; они пытались завести ребенка с помощью ЭКО. Сейчас Саффи радуется своим «гусиным лапкам» и морщинкам вокруг рта. «Видишь? – хочет она сказать Коринн. – Необязательно иметь все. Нужно только понять, сколького тебе достаточно».
Саффи едва не садится. Она едва не падает на стул, положив голову на прохладную поверхность стола Коринн. Она едва не признается в правде: она не может вернуться к себе, в этот блаженно пустой дом. В большинство ночей Саффи благодарна за свое одиночество, но сегодня этот дар кажется пустым. «Почему бы тебе не найти хорошего мужчину? Ты все еще красивая и достаточно молодая». Жена Кенсингтона говорила это с таким искренним видом, в ушах у нее сверкали фианиты. Саффи вежливо улыбнулась, гадая, что такого, по мнению этой женщины, мог бы дать ей «хороший мужчина».
Все, что ей нужно, здесь. Справедливая борьба. Единственная.
– Дело Джексон, – говорит Саффи Коринн. В горле у нее щекочет от чувства, похожего на надежду.
Папки Саффи свалены на столе. Они лежат стопками, беспорядочными напоминаниями, – она откидывается на спинку стула на колесиках, встряхивая компьютерную мышку, белый свет успокаивает ее: это обвинение ей знакомо.
Дело Джексон нетерпеливо ждет на ее клавиатуре.
На фотографии, прикрепленной к отчету, Таниша Джексон улыбается. Ей четырнадцать, ее волосы заплетены в косички, украшенные бусинами. Она стоит на заросшем дворе, на заднем плане давка за бумажными тарелками. Таниша пропала шесть дней назад. У них есть несколько многообещающих зацепок: учитель из ее школы с сомнительным алиби, странный мужчина со шрамом на щеке, проезжавший через город. Теперь им предстоит просеивать факты, пока правда не всплывет на поверхность, как золото в лотке. Она изучает веснушки на щеках Таниши – Саффи верит, что Таниша все еще жива. Что жизнь возможна даже после травмы, что этот путь не всегда ведет к разрушению. Что не каждая девочка должна стать одной из Девочек.
Минуты тянутся, превращаясь в часы. Саффи делает пометки, перебирает информацию. Она будет сидеть здесь до рассвета. Она будет сидеть здесь, пока ей что-нибудь не попадется. Она будет сидеть здесь.
Хейзел стоит на краю бассейна мотеля. Бассейн осушен и полон опавших листьев, по периметру как попало валяются пластиковые шезлонги.
Появляется ее мать, возясь с ключом от своего номера. По такому случаю она принарядилась. На ней брючный костюм прямиком из восьмидесятых, слишком широкий в плечах для ее иссохшей фигуры. Она обходит заброшенный бассейн в массивных черных туфлях на каблуке. Когда мать подходит ближе, Хейзел чувствует легкое удушье – то ли из-за влажности, то ли из-за этого плохо сидящего костюма, то ли из-за того, что происходит с глазами ее матери при виде Хейзел. Они задерживаются на ней, расширяются. Краткий проблеск надежды сменяется разочарованием. В эту бездонную миллисекунду ее мать видит двух дочерей. Хейзел всегда не та.
