[Оба] они оказались крестьянами слободы Алферовки Новохоперскаго уезда Герасимом Тарасовым и Иваном Майским, и были мной арестованы каждый отдельно.
Не выходя из мельницы, я и урядник путем расспросов рабочих администрации мельницы выяснили, что оба арестованные состоят в тесной между собою дружбе, работают на одном этаже и, в числе других, им приходилось иногда ночью по приказанию помощника механика ходить к нему на квартиру за табаком или бумагой. Желая установить, где именно они находились и кто их видел с вечера и до обнаружения преступления, я стал в этом направлении расспрашивать рабочих. Ответы получались неудовлетворительные. Одни говорили: «Кажется, они никуда не отлучались», другие же, что «выходили и сейчас же возвратились обратно». Причем почти все подтвердили, что, когда уходил помощник механика, они были в мельнице и работали на своих местах. При этих расспросах мое внимание обратил на себя один рабочий: он особенно усердно собирал в ящиках муку, которой в действительности там не было, и все время как бы прятался от меня за выступом.
Он работал в таком расстоянии от двух арестованных, что видеть их не мог. Между тем он утверждал, что из мельницы они никуда отлучались, что он это хорошо помнит и что он вообще все время их видел. Это неправдоподобное показание в связи со странным поведением и близкое знакомство с первыми двумя послужили поводом для его ареста. Он оказался крестьянином той же слободы Алферовки, Гапоновым, восемнадцати лет.
Произведенный мной в ту же ночь, несмотря на поздний час, обыск в помещениях и хранилищах арестованных ничего не дал.
Было три часа утра, когда я возвратился в свою квартиру, по соседству с которой были размещены арестованные в трех отдельных комнатах.
Спать я не мог, а, попросив себе самовар, думал о деле и пришел к заключению, что имеющихся у меня данных очень недостаточно для привлечения арестованных юношей за такое тяжкое преступление, как убийство с грабежом. В то же время я лично был убежден, что преступление совершено ими. Зная по опыту, что только в первые минуты задержания преступника, пока он не обдумал еще своего положения и не составил для себя, так сказать, плана своей защиты, от него можно услышать слова правды, я решил поговорить с каждым отдельно и по мере возможности воздействовать на их молодые сердца.
Пригласив первым Тарасова, я напомнил ему, что он еще молод, что жизнь у него впереди и что чистосердечное его сознание в значительной степени ослабит содеянное им преступление, но получил упорный отрицательный ответ.
Затем приблизительно то же я сказал и остальным двум.
Результат был один – все трое упорно молчали, заявляя лаконически: «Ничего не знаю».
Было 6 часов утра, сквозь зимние двойные рамы пробивался свет, кругом царила тишина.
Вдруг в дверь, за которой сидел Тарасов, послышался стук. Я вскочил и быстро отворил ее. Тарасов, стоя на коленях, плакал:
– Наше дело! Мы зарезали и обокрали женщину, – проговорил он сквозь слезы.
Он волновался, рыдал и дрожал как в лихорадке.
Дав ему успокоиться, я попросил рассказать о совершенном, и он объяснил следующее: на хуторе среди рабочих ходили слухи, что Чернышев, женившись, взял деньги в приданое за женой. Деньги он будто бы в банк еще не положил, хранит дома.
Мысль воспользоваться этими деньгами не давала ему покоя, и он решил обокрасть Чернышева. Для участия в этом деле он пригласил своих товарищей Майского и Гапонова, которые охотно согласились [на его предложение]. Несколько раз они пытались совершить кражу, но это им не удавалось, так как жена Чернышева безотлучно находилась дома. Раздраженные неудачами, они решили убить Чернышеву и ограбить деньги. В назначенный день около 11 часов ночи они незаметно по одному ушли к квартире Чернышева. Шел крупный снег, и было темно. На стук Тарасова Чернышева приоткрыла дверь и, узнав, что муж прислал за табаком, вошла в комнату. Тарасов последовал за ней. Ему сделалось страшно и, опустив поднятые руки, он взял табак и вышел в сени. Чернышева пошла за ним, чтобы затворить двери сеней. В этот момент Гапонов из-за двери сеней обхватил ее сзади руками и повалил на пол. Ободренный насилием товарища, Тарасов сел верхом на Чернышеву. Она страшно кричала, металась и звала на помощь мужа. Стоящий на карауле Майский притворил дверь сеней, чтобы приглушить крик. Чернышева, видимо, предполагала, что ее хотят изнасиловать, и старалась зажимать ноги и столкнуть с себя Тарасова.
Гапонов держал ее руки. Веревки не оказалось, и Тарасов взял у Гапопова нож. В это время бившаяся женщина освободила одну руку и схватила этот нож, Тарасов, вырывая нож, порезал ей руки и уколол лицо. Он несколько раз принимался резать шею, так как нож скользил. Наконец, он сделал глубокий надрез, хлынула кровь и жертва перестала биться. Тем не менее он продолжал резать, пока совсем не отделил голову от туловища.
