Здесь у терпеливой бразильской охраны, которая ин-дифферентно относилась к этим забавам заключенных, не выдержали нервы, и охранники вошли в наш кори-дор и стали бить дубинками по дверям и что-то кричать. Понять их было несложно: они требовали прекратить эту вакханалию. Камеры, естественно, замолчали. В принципе мы к этому времени уже хорошо прорычались и провылись.
Вообще, если серьезно, этот вой имел отличное психо-терапевтическое действие. Наэлектризованный человек подбегал к окошку и выл, выл, выл, и я видел, что отходил он уже уравновешенный, такой спокойный, сбалансированный. С улыбкой удовлетворения.
То же самое было с поникшими, немного сломленными людьми, слышать их вой было тоскливо, но в процессе они поднимали градус своего выступления и заканчивали его уже бодрыми, уверенными в себе парнями. Как будто сказав себе: «Есть, так сказать, еще порох в пороховницах!»
Блеск появлялся в их глазах. И желание жить.
Им становилось легче.
Все сокамерники также улыбались и поддерживали солиста, как бы он ни пел. Я не ошибся, именно не «как бы он ни выл», а «как бы он ни пел». Потому что это была песня.
Песня без слов.
Слова здесь были излишни.
Конец карантина
Не знаю, этот вой ли так подействовал на охранников или какие-то иные обстоятельства. Вообще в тюрьме ты во власти «стихии». Твою лодочку в виде бренного тела несет бурная река, которая то ускоряет ход, то неожиданно останавливается у какого-нибудь берега.
В тюрьме отчетливо понимаешь всю бренность планирования.
Моя лодка, по тюремным понятиям, где все идет размеренно и неторопливо, неслась с бешеной скоростью. Как и вся моя жизнь в то время. Напоминая спуск по горной реке, где я только успевал запечатлевать действительность. Как турист.
Там, где все проводили месяц и более, я – неделю.
Вот и сейчас совершенно неожиданно для всех где-то в районе одиннадцати- двенадцати часов дня, когда мы привычно разлеглись, предварительно подкрутив единственную лампочку, и пребывали в состоянии сомнамбул, нам объявили, что нас переводят в основной блок.
То есть карантин, который должен был закончиться по всем правилам в понедельник, закончился в пятницу.
В камере, как по мановению волшебной палочки, включилась жизнь.
Сонные мухи проснулись и зажужжали. Началось хаотичное движение. Все сразу резко засобирались, начали бриться, мыться.
Закончив марафет, мы сели с вещами, как пассажиры в ожидании поезда.
Нас ждал новый тюремный экспресс.
В воздухе витало напряжение, все были наэлектризованы. Что ждет в новой камере?
Сидели молча и ждали. Ожидание было томительным, но никто не ложился, так как все находились в перевозбужденном состоянии.
У предводителя колумбийцев не выдержали нервы, и он стал отжиматься. Отжавшись в резком темпе тридцать или сорок раз, присел на место. Его примеру последовал Даниэл. Я тоже встал и прошел по камере туда-сюда, немного постоял.
Присели. Шли минуты, часы. О нас, кажется, забыли. В тюрьме такое часто бывает.
И вдруг, когда мы уже успокоились и немного заскучали, заскрежетала дверь, и нас стали вызывать не-большими группами по два-три человека.
Мы проходили бесконечные двери. Иногда через каждые десять–пятнадцать метров.
Если кто-нибудь впервые попадет в тюрьму, сразу удивится их несчетному количеству.
Поражаешься, как люди могут убегать из тюрем?
Здесь действительно нужен либо сверхнеординарный креатив, либо грубое упущение сотрудников, скорее умышленное.
Двери с шумом открывались и закрывались.
Мы каждый раз вставали лицом к стене и терпеливо ждали. Нас передавали из рук в руки.
Возможно, у такого чрезмерного количества дверей и засовов имеется еще и психологический смысл, мес-седж для заключенного – оставь надежду всяк сюда входящий!
Миновав очередную дверь, мы оказались в предбаннике нашего тюремного отсека. Как футболисты перед выходом на футбольное поле или как гладиаторы в предвкушении битвы.
После пяти дней амебного существования мы впервые увидели солнечный свет.
Солнце ярко светило в глаза и обжигало их.
Адреналин зашкаливал.
Сейчас нас должны были поместить в финальную камеру, в которой предстояло провести уже не дни и не недели, как в предыдущих, а годы.
Момент был судьбоносный.
Итак, мы стояли в буферной зоне и ждали.
Время было дневное, заключенные гуляли.
Первое, что поразило меня, – это количество негров. Их было подавляющее большинство, процентов восемьдесят. По своей наивности я рассчитывал почему-то на европейцев. Да и к латиноамериканцам я как-то уже привык. А здесь одни негры… Этому я не обрадовался. У меня было стойкое предубеждение к представителям этой расы, сложившееся в основном после просмотра клипов и фильмов в жанре тюремной тематики.
Я стоял с совершенно непроницаемым лицом и смотрел в одну сторону.
