На прогулке он садился на табуретку и сшивал мяч, в камере при сумерках он шил. Он шил до самой-самой темноты, на ощупь, искалывая пальцы в кровь. Он не шил только рано утром.
Все остальное время он сидел и, сгорбившись, сшивал мячи. Он делал это сосредоточенно
и неистово. Его руки немного тряслись, наверное, от старости и нервов.
Мячи получались у него плохо.
Все тюремные мячи были кривоваты.
Их шьют неудачники.
А мячи Джонни были особенно кривые. Так он шил, шил мяч и вдруг – косяк
Их очень часто у него не принимали.
Мячи и вправду были кривоваты.
Он ругался, гавкал, как старый сторожевой пес, списанный со службы. Злобно, прерывисто, но в голосе была безысходность.
Приемщики кидали Джонни мяч обратно – «переделывай», и он не мог сразу его найти.
Мне было его очень и очень жалко.
Он находил мяч и показывал его сокамерникам, спрашивая: «Нормальный же мяч?» Те отвечали: «Нет, Джонни, нет…»
Он брал мяч, садился в угол, какое-то время молча держал его в руках и плакал. Он плакал так, как я не видел никогда. Его лицо становилось каменным, ни один мускул не шевелился, глаза абсолютно стеклянные. Глаза слепого человека. Затем из них показывалась одна слеза, она текла очень и очень медленно, как в замедленной съемке. Нехотя, иногда останавливаясь и потом с трудом продолжая движение…
Затем могла появиться еще одна.
Но часто все ограничивалось одной слезой.
Посидев еще немного в прострации, он аккуратно распарывал мяч и приступал вновь.
Из трех сшитых мячей у него в среднем принимали один. И то, как я понял, больше из жалости.
Он радовался этому, как мальчишка.
Мне была интересна его история.
И зачем он делал это изо дня в день?
Что он хотел утопить в этом сизифовом труде?
Он сидел за убийство.
Убийство жены.
Давно.
Время от времени, когда сокамерники шутили над ним, пользуясь его слепотой, прятали мяч, он быстро выходил из своего равновесия и становился чрезвычайно агрессивным. Его руки тряслись, и в них было шило. Он был просто неадекватен, быстро выкрикивал ругательства. Слова изливались потоком. Он становился невменяем.
Агрика сразу пресекал это. Поднимался, осекал озорников, которые от страха прятались в глубь кроватей. А это было действительно страшно.
Невменяемый старик. Причем изменение состояния в нем происходило моментально. Еще пару секунд назад это был улыбающийся добрый старик, и вдруг у него как будто переключался тумблер, и это был уже хищник: злое, неадекватное животное.
Только Агрика спокойно вставал напротив него, но не прямо напротив, а чуть в стороне, и уверенно говорил: «Спокойно, Джонни, спокойно, опусти шило. Спокойно, сейчас тебе отдадут мяч». Джонни орал, что сейчас убьет того, кто это сделал, и требовал вернуть ему мяч немедленно. Это напоминало ситуацию с заложниками.
Агрика тихо спрашивал: «Где мяч?» Ему жестами показывали где, никто не хотел обозначать себя голосом.
Получив мяч, Джонни сразу смягчался.
Он не мыслил себя без мяча.
Такое преображение из мягкого, доброго, жалкого старика в чудовище пугало меня.
Видимо, где-то в глубине Джонни жили демоны.
Работой он пытался заглушить их.
Заглушить себя.
Свою боль.
Мне было его очень и очень жалко.
Русский Жан, украинец Виктор и расист литовец
В нашем блоке оказалось три русскоязычных человека.
Жан – рыжеватый блондин, лет двадцати двух – двадцати четырех, тусовщик, любитель легких наркотиков, легких денег и легкой жизни.
Предпочитал жить не задумываясь.
Плыть по течению.
На Казантипе, где он работал, ему сказали, «а поехали в Таиланд?!»
И он с легкостью поехал.
У него не было корней.
В Таиланде предложили заработать легких денег, попутешествовать по Латинской Америке, передать чемодан. Он с легкостью согласился, а что было спрятано в стенке чемодана, он не знал.
Догадывался, что что-то не так, но…
Предпочитал не думать.
Попутешествовать, потусить, да еще за это три тысячи долларов дадут.
Так он оказался в бразильской тюрьме на семь лет. По 428 долларов за год жизни.
Украинец Виктор, адвокат, ему лет сорок – сорок пять.
Почему он оказался здесь, он не рассказал (впрочем, так же, как и я). Как он говорил – «правду все равно тебе никто не скажет».
Здесь я с ним согласен.
Все сказанное будет интерпретация и оправдание, которые не дают никакого ответа на вопросы: почему я здесь? зачем я здесь?
У Жана виноваты были коварные нигерийцы, которые вручили ему чемодан с сюрпризом.
Конечно же, виноваты будут все вокруг: система, страна, коллеги, друзья, родители, корыстная и (или) глупая жена и (или) любовница, случай, невезение… список можно продолжать, он будет бесконечный. В нем не будет только самого главного – себя.
Виктор, кстати, привычно обходя острые углы в наших беседах, иногда допускал откровенность. Это и понятно, поговорить ему здесь, кроме меня, было не с кем. Как он говорил: «Жан молодой, глупый – не поймет, Литовец – отмороженный».
Виктору дали восемь лет.
Это большой срок, значит, преступление серьезное, да и человек он был, судя по его рассказам, влиятельный.
К Украине как государству он относился с ненавистью.
