Он придирался, придирался… Придирался так, что те, чья смена была убираться, делали это просто весь день! И все равно не могли ему угодить!
Так бывает у любых патологий…
Они не могли даже выйти на прогулку!
Однажды я не встретил Жана на утренней прогулке, потом смотрю – его нет и на дневной. Решил зайти к нему в камеру, посмотреть, не случилось ли чего-нибудь с ним, и увидел запыхавшееся лицо убирающегося Жана. Оно было напряженным, он вышел ко мне буквально на пару секунд и был загнан как раб обратно в камеру убираться. Вначале он искренне стремился сделать все совершенно. Говорил мне, что Литовец – молодец, «ебет за порядок, но это так и нужно», что «он сам просто косяки допускает, приноровится – и все будет окей».
Я только скептически улыбался, не спорил с ним. Хотя про себя подумал: «Да, малыш, ты просто еще не понял, куда попал». У патологии нет завершенности, поэтому она и есть патология. Патологическому ревнивцу, по сути, все равно, изменяет жена де-факто или нет, так как все процессы происходят в его голове. И он должен получить их подтверждение в объективной реальности.
Как ни странно, в камере Литовца почти все почему-то гнили. Так, у того же Жана начали гнить ноги (они выглядели ужасно). Гнил и Литовец.
Они ходили к врачу, мазали и… ничего не помогало.
От этого их паранойя по поводу чистоты и порядка только нарастала.
Напоминала уже по накалу тридцатые сталинские годы с вечным параноидальным поиском врагов.
И они гнили еще сильнее.
Каждый раз Жан показывал мне все новые и новые язвы. Я не мог на это смотреть и отворачивался, умоляя его не делать этого.
Впечатление от первого просмотра этих язв так четко запечатлелось в моей голове, что я и сейчас внутренне содрогаюсь, вспоминая их. Жан рыжеватый, и кожа у него очень бледная, на такой любая язва видна отчетливо. Некоторые из них доходили до костей.
Литовец все закручивал и закручивал гайки…
Жан начал жаловаться мне, что Литовец «просто заебал уже».
Он был на грани нервного срыва…
Говорил, что я молодец, что не пошел в «белую» камеру.
Да, говорю, я как-нибудь с «черными».
Я понял, что цвет кожи не играет никакой роли. Белый может быть мудаком и сумасшедшим, а чернокожий хорошим парнем.
Жан решил перевестись в другую камеру. Это оказалось непросто, и он ужасно боялся, что этого не получится. В конце концов он перевелся (как со временем и еще один парень), чему был очень и очень рад. Но все то время, что он оставался в камере, ожидая перевода, Литовец превратил в ад. У них была даже потасовка, не в пользу Жана, который явно уступал по всем показателям атлетичному Литовцу.
Само по себе пребывать в постоянной ненависти и злобе к большинству людей, а большинство в нашем блоке были не европейцами, в основном африканцами, по-моему, просто глупо. И разрушительно.
Я думаю, они гнили от злобы.
У всех наших заболеваний корни находятся в психике, голове, нервной системе.
В другой камере, с «черными», Жан постепенно пришел в себя. Стал более спокойным.
Новые язвы перестали образовываться.
Как-то я встретил его на прогулке радостного! И он сообщил мне, что язвы стали проходить. Я, выдохнув, сказал: «Ну, слава Богу».
От четырех до шести
Ко мне приехал заместитель консула РФ в Сан-Паулу.
Он сказал, что «все занимаются моим вопросом, адвокаты у меня хорошие».
Я с надеждой спросил: «И что они говорят?»
«Санкция от четырех до шести лет, – говорит, – сделают все возможное».
От этих слов меня прошибло током. Мне стало нехорошо.
Вот она, перспектива. От четырех… Годы… здесь…
Я судорожно и нервно провел руками по своей лысой голове.
Тела я уже почти не чувствовал. Оно сразу стало ка-ким-то легким и неосязаемым.
Нечто подобное испытывает человек после объявления ему страшного диагноза.
Разговор сразу прервался. В воздухе повисло молчание.
Мне нечего было сказать ему.
Он понял мое состояние, увидел его. Ему стало
даже как-то неудобно передо мной, возникло чувство неловкости. Хотя это был посторонний человек и он ни в чем не был виноват. Более того, он проехал сотни километров, чтобы встретиться со мной, привез вещи, письма и т.д. Я был ему благодарен, но эта новость была подобна ушату холодной воды.
Для того чтобы прервать это неловкое молчание,
я сказал: «Ну, все, наверное. Я пойду».
Он произнёс что-то дежурное, что «будем бороться,
не надо отчаиваться» и т.д. Я уже не воспринимал этих слов. В голове бурлило только «от четырех лет…»
Не чувствуя тела, я вышел из переговорной комнаты.
Вернее, меня, понятное дело, вывели.
В состоянии невесомости я вошел в тюремный блок. И сразу попал в поток гуляющих по кругу.
На этот раз галдеж заключенных не раздражал меня, более того, в нем было даже немного уютно. Я брел вместе со всеми, не испытывая никаких эмоций.
Плыл со всеми, как рыба в косяке.
Не было желания что-то говорить, о чем-то думать.
Из этого состояния меня выдернул Жан, резко схватив мою руку.
«Ну как там? Что?», – с энтузиазмом и интересом спросил он.
Я посмотрел на него взглядом Будды и сказал без эмоций: «Все плохо».
Как ни странно, этот ответ его полностью удовлетворил.
