«Есть сигарета?», – спросил у него я.
«Сигарет нет, есть табак», – ответил Жан.
«Доставай», – сказал я ему в ответ.
Мы отошли в сторонку, и Жан начал скручивать папиросы.
Скрутив первую, он протянул ее мне.
Я долго раскуривал ее. Раскурил и почти сразу присел.
Мне стало нехорошо. Я боялся упасть. Фигурки идущих по кругу слились в одно целое месиво. Вначале я присел на корточки, а потом просто сел на пол, обхватив руками голову.
Жан ничего не говорил.
Просто молча курил рядом.
Через несколько минут я пришел в себя.
ДЕНЬ за днем. Тюремное время
День шел за днем.
Недели сменялись неделями.
Порой запоминался только неприятный подъем и сладостный отбой.
Если вначале каждый день воспринимался как длинный, тягучий, то постепенно он стал уменьшаться. Как шагреневая кожа.
Слова Виктора, сказанные при моем поступлении в «Итаи», о том, что «в тюрьме дни летят очень быстро», которые я воспринял с иронией, как некую поддержку вновь поступившего, сбывались.
Дни действительно летели.
Причем каждый новый день становился все короче и короче. Как будто кто-то убыстрял его.
Первый шок от ощущения своего пребывания в тюрьме проходил, и далее следовал период меланхолии (про этот период мне также рассказал Виктор).
Ты начинаешь все делать медленно, не спеша. Ты замедляешься. Спешить тебе действительно некуда. В тюрьме вообще нет спешки. Все ходят размеренно. Это распространяется и на охранников, которые все действия совершают с ленцой.
Человек становился сомнамбулой. У кого-то (это были немногие, единицы, либо очень сильные люди, как Аг-рика, либо идиоты) этот период составлял дни, у большинства – месяцы
(в основном один-два месяца) либо годы – слабые, сломавшиеся люди.
Происходила удивительная вещь: чем медленнее я что-то делал, тем быстрее проходило время, а если я вообще ничего не делал, то день просто пролетал.
Затем наступал третий период тюремной жизни – ты уже осознал, что ты в тюрьме, период меланхолии прошел, и ты начинаешь воспринимать тюремную жизнь как свою обычную. Как будто иной жизни у тебя никогда и не было и ты всегда был в тюрьме.
Тюремный сон и детские лица
Нигде ни до, ни после не было так приятно засыпать.
Аклика называл сон «мy paradise».
Это был действительно рай.
Для солдата и заключенного нет более божественного времени, чем сон. Наверное, потому, что там каждый может творить свою иную реальность.
Суровые лица заключенных удивительным образом преображались в это время и становились такими детскими, наивными.
Особенно контраст был заметен на лицах брутальных лысых африканцев
Просыпались же все с искаженными, как будто от боли, гримасами.
Это было вызвано не банальным недосыпом. Достаточно быстро организм перестраивается, и, засыпая в десять вечера, просыпаться в пять – пять тридцать утра было уже несложно.
Вы скажете, что многие и вольные люди в городах просыпаются с недовольными лицами. Да, это так.
Но здесь были именно искаженные от боли лица, какие бывают у спортсменов, получивших травму, только надо выключить звук, так как боль была не физическая.
Когда я вспоминаю эти лица, мне становится неприятно.
Мы были похожи на детей, которых оторвали от материнской груди.
Неспешные прогулки, или Разговоры о главном
Дориан Грей, или «это ведь так важно, когда тебя кто-нибудь ждет»
Всякий раз, когда мы встречались с Виктором на прогулке, мы начинали разговор с ничего не значащих вещей, разговоры ни о чем.
Так и на этот раз мы привычно гуляли по кругу и как всегда говорили о всякой ерунде.
И вдруг Виктор решил рассказать мне свою семейную историю. Оказывается, у него было много женщин и была та единственная, которая, по сути, всю жизнь его ждала. Та, которая и родила ему ребенка.
Он знал ее чуть ли не со школьной скамьи. Она была из соседнего двора, симпатичная девчонка, любившая его, но ничего особенного.
Вокруг же было столько девушек с «перчинкой».
«Так я жил, – говорил он, – то с одной такой, то с другой. Дурак, думал, любят меня. А любили они, Саша, только мои деньги. Все правильно. Я ведь и сам не любил».
«Не любил я их, Саш. Как к машинкам относился. Играл в любовь».
«Да и каждый раз новую машинку хочется, ты ж понимаешь».
«Только здесь понял, что не любил. Удивительно. Через океан надо было перелететь и в тюрьму попасть, чтобы это понять», – он сказал это эмоционально, что было ему несвойственно, и даже немного прихлопнул себя рукой по ноге. Обычно же он говорил тихо, безжизненно.
«А ведь умным себя считал. Еще каким умным. Думал, обманываю всех. А обманывал прежде всего себя. Парадокс, да?» – риторически спросил он.
Вообще, он всегда говорил, как мне казалось, больше не со мной, а с собой или с кем-то третьим.
Поэтому, задавая вопрос, он никогда не ждал от меня ответа. А сам стремился на него ответить.
Так и на этот раз.
«Парадокс только на первый взгляд», – сказал он и загадочно улыбнулся.
«Обманываешь другого на пять копеек, а себя при этом на рубль.
Это я только потом понял.
