– А та, которую Дацзи звали, была, говорят, лисицей, только ноги человечьи сделать себе не сумела и потому все тряпкой их обертывала – правда это?
– Кто ее знает. Ног ее я тоже не видал. А только у многих тамошних баб ноги и вправду смахивают на свиные копытца.
Услыхав, что разговор от головы императора перешел к женским ножкам, Шуци, человек строгих правил, нахмурился, поспешно заткнул уши и бросился в дом. Бои, который все еще не спал, тихо спросил:
– Опять гимнастикой занимался?
Не отвечая, Шуци медленно прошел к постели Бои, сел на краешек и, наклонившись к брату, рассказал ему все, что слышал. После этого оба долго молчали; наконец Шуци, тяжело вздохнув, сказал печально:
– Кто бы подумал, что будут попраны все уставы Вэнь-вана… нынешний царь, мало того что к отцу непочтителен, – еще и бесчеловечен… а коли так, мы не можем больше есть здешнего хлеба.
– Что же делать? – спросил Бои.
– Думаю – нам лучше уйти…
И, посовещавшись, братья решили завтра же утром покинуть приют – дабы не есть больше чжоуских лепешек. Из вещей они ничего не возьмут. Они пойдут на гору Хуашань[281] и доживут там свой век, питаясь листьями и дикими плодами. «Небо справедливо и не оставит добрых людей»[282]. Как знать, быть может, там найдется что-нибудь еще – вроде грибов или осота…
Решение было принято – и на душе у стариков стало легко. Шуци разделся, лег и вскоре услышал, как Бои что-то бормочет во сне; сам он тоже ощутил прилив сил – ему даже почудился свежий запах грибов… С этим ощущением он заснул крепким сном.
Наутро братья проснулись раньше обычного, умылись, причесались, забрали оставшиеся лепешки, прихватили палки и вышли через главные ворота – будто бы на прогулку. Из вещей они ничего не взяли, да и нечего было брать, кроме старых, подбитых барашком халатов, с которыми они никогда не расставались. Старики чувствовали, что уходят из приюта навсегда; это было нелегко – и они то и дело оглядывались.
Прохожих встречалось мало; только заспанные женщины спешили к колодцу за водой. Когда братья вышли на окраину, солнце стояло уже высоко и прохожих стало больше. Чуть ли не каждый шагал с видом победителя, гордо вскинув голову, – однако старикам, как обычно, уступали дорогу. Все чаще попадались деревья; некоторые – названий их братья не знали – были словно окутаны серовато-зеленым дымком – на них уже распускались почки; затесавшиеся меж них сосны и кипарисы казались в утренней дымке особенно зелеными.
Среди этого простора, приволья и красоты Бои и Шуци чувствовали себя помолодевшими, их шаг стал легким и свободным, на душе было радостно.
На другой день, после полудня, братья подошли к развилку дороги и вежливо осведомились у оказавшегося поблизости старика, как им лучше идти.
– Какая жалость, – сказал старик, – приди вы чуть пораньше, могли бы продолжать путь вместе с табуном, который здесь прошел. Идите пока по этой дороге. Развилков будет еще много – там, дальше, спросите.
Шуци вспомнил, что в полдень их и впрямь обогнали какие-то инвалиды с большим табуном дряхлых, тощих, хромых и облезлых лошадей. Табун внезапно появился у них за спиной и едва не затоптал. Теперь, пользуясь случаем, Шуци решил узнать, куда и зачем гнали лошадей.
– А разве вы не слыхали? – удивился старик. – После того как великий наш государь «смиренно совершил Небесную Кару», нет больше надобности поднимать народ и двигать войска – вот коней и пустили пастись у подножия горы Хуашань.
Стариков будто окатили ледяной водой, они почувствовали озноб, но, совладав с собой, спокойно, без дрожи в голосе, поблагодарили старика и зашагали дальше по указанному им пути. Увы, «возвращение коней на южный склон горы Хуашань» растоптало все их надежды, поселив в душе смятение и неуверенность в будущем.
Молча, в стеснении сердца, продолжали они свой путь и к вечеру подошли к невысокому холму из желтого лёсса, поросшему редким леском. В лесу виднелось несколько глинобитных хижинок, и старики еще по дороге решили попроситься туда на ночь.
До холма оставалось всего несколько шагов, когда из леска выскочили пятеро здоровенных молодцов свирепого вида, в драном платье, с белыми повязками на головах. В руке у главаря был нож, у остальных – дубины. Молодчики сбежали с холма, выстроились в ряд поперек дороги, все разом вежливо кивнули головой и гаркнули:
– Привет, почтеннейшие!
Старики в испуге попятились. Бои затрясся от страха; Шуци был посмелее: он решительно шагнул вперед и спросил молодцов, кто они такие и чего им нужно.
– Я – Цюнци Младший[284], владыка горы Хуашань, – ответил молодчик с ножом, – вот, привел сюда братишек, чтобы в обмен на свободный проезд попросить у господ деньжат!
– Откуда же, владыка, у нас деньги? – робко возразил Шуци. – Ведь мы из богадельни.
