Пока я сижу и правлю рукописи, вечернее солнце спокойно садится на западе, и теперь я продолжаю работу при свете лампы. Юность самых разных людей проносится передо мною. Со всех сторон меня обступают сумерки. Усталый, я беру сигарету и, думая о чем-то совсем постороннем, тихо закрываю глаза. Я вижу долгий, долгий сон. Вдруг просыпаюсь. Вокруг все так же сумрачно. В недвижном воздухе плывет дымовой узор, похожий на летние облачка, и постепенно начинает обретать какие-то причудливые очертания.
От начала работы над этим небольшим сборником до ее завершения прошло немало времени – целых тринадцать лет.
Первый рассказ, «Починка неба» – первоначальное его название «Гора Бучжоу»[244], – был написан еще зимой 1922 года. Я собирался тогда сочинить несколько рассказов на древние и на современные темы, и «Гора Бучжоу», где я воспользовался легендой о том, как Нюйва[245], расплавив камни, починила небо, была первой попыткой в этом роде. Поначалу я был настроен весьма серьезно: вооружившись теорией Фрейда[246], я намеревался проследить – на примере сотворения человека и зарождения литературы – истоки творчества. Но вышло так, что в самый разгар работы я отложил кисть, чтобы просмотреть газету, и, на свою беду, наткнулся на чью-то – уже не помню чью – статью с критикой «Аромата орхидеи» Ван Цзин-чжи[247]: критик[248] слезно умолял молодежь никогда не писать подобных стихов. Его нелепые обвинения настроили меня на веселый лад, и, когда я вернулся к прерванному рассказу, уже как-то само собой получилось, что под ногами у Нюйва появился человечек в древнем одеянии. Так совершилось мое падение – от серьезного к смешному. А смех – великий враг творчества, вот почему я был очень недоволен собой.
Я решил не писать больше такого рода вещей и, подготавливая к печати свой «Клич», поместил «Гору Бучжоу» в самом конце сборника[249], в виде приложения – считая ее, так сказать, одновременно и началом и финалом.
В те времена наш критик, господин Чэн Фанъу[250], встав под знамя «приключений души»[251], водруженное над вратами «Творчества»[252], лихо орудовал своим топором. Обвинив «Клич» в вульгарности, он прикончил его несколькими ударами и только «Гору Бучжоу» объявил шедевром – хотя, разумеется, и не без изъянов. Скажу откровенно: по этой-то самой причине я не только не уверовал в доводы этого удальца, но и проникся к нему презрением. Я вовсе не чураюсь «вульгарности», она мне даже нравится; что же касается рассказов на историческую тему, то куда труднее, на мой взгляд, писать сочинения, основанные на исследованиях, сочинения, где каждое слово требует подтверждения источниками, – даже если кое-кто и именует их в насмешку «профессорскими рассказами», – чем те не требующие особого умения опусы, которые можно легко мастерить, нанося по своему вкусу ретушь на более чем скромный исторический фундамент. К тому же, как «рыба знает, какую воду пьет», так и я, грубо говоря, сам знаю, где у меня болит: вторая половина «Горы Бучжоу» написана небрежно, ее никак не назовешь шедевром. Читатели, поверив на слово этому «искателю приключений», оказались бы обманутыми, а я – обманщиком; вот почему, подготавливая «Клич» ко второму изданию, я убрал этот рассказ; так я расквитался с критиком, ответив ему ударом на удар, – и с той поры «вульгарность» царит в моем сборнике безраздельно.
Осенью 1926 года я жил в Амое, один, в каменном доме у моря; я перелистывал старые книги, вокруг не было ни души, и на сердце было пусто. Но пекинское общество «Без названия»[253] одолевало меня письмами, требуя статей для журнала. О современности в то время думать не хотелось; я вспомнил прошлое и написал десяток очерков под названием «Утренние цветы, собранные вечером»[254]. Я продолжал также собирать старинные предания для задуманных мною восьми «Старых легенд в новой редакции». Но едва я успел написать «Меч» (называвшийся первоначально «Мэйцзяньчи») и «Побег на луну», как мне самому пришлось бежать в Кантон[255], оставив замысел незавершенным. Впоследствии, по мере поступления материала, я постепенно добавлял новые наброски, не занимаясь их отделкой.
Теперь книга наконец готова. Большую ее часть составляют все те же наброски, недостойные называться тем, что в «общих курсах литературы» именуется рассказами. Сюжеты отчасти следуют старым книгам, порой же представляют собой свободную импровизацию. При этом, относясь к древним с меньшим уважением, чем к современникам, я не сумел, в ряде случаев, избежать иронии. За прошедшие тринадцать лет я так и не вырос как писатель и пишу, как вы сможете убедиться, все в той же старой манере «Горы Бучжоу»; однако поскольку описанные мною древние не стали от этого мертвее, чем они есть, то, может быть, и такая манера имеет право на существование.
