Умное животное всегда понимает хозяина: завидев ворота, конь замедлил шаг, понурил, как и всадник, голову и побрел, спотыкаясь: шагнет – и остановится, будто рис в ступе толчет.
Дом тонул в вечерней мгле, над соседними крышами поднимался густой черный дым: наступало время ужина. Услыхав стук копыт, слуги вышли за ворота встречать хозяина и стояли навытяжку, руки по швам. Возле мусорной кучи стрелок И[256] нехотя слез с коня; слуги взяли у него поводья и плеть. Взглянув на висевший за поясом колчан, полный новехоньких стрел, на сетку с тремя воронами и растерзанным в клочья воробьем, он в нерешительности остановился у ворот. Потом, гремя стрелами в колчане, упрямо шагнул вперед.
Войдя во двор, он заметил, как Чанъэ выглянула на мгновение в круглое окно и тут же скрылась. Он знал, что глаза у нее зоркие, – она, конечно, сразу увидела ворон. От страха он даже приостановился на крыльце, но, делать нечего, надо было идти. Навстречу вышли служанки, сняли с него лук и колчан, отстегнули сетку. Ему показалось, что они невесело усмехнулись.
Он обтер пот на руках и на лице и, войдя в комнату, робко сказал:
– Дорогая…
Чанъэ смотрела в окно на вечернее небо. Она медленно повернула голову, равнодушно взглянула и ничего не ответила.
Он привык к таким встречам – это продолжалось уже больше года. Подойдя ближе, он присел на стоявшую рядом тахту, покрытую облезлой барсовой шкурой, и, почесав в затылке, нерешительно пробормотал:
– Опять не повезло: одни вороны…
Фыркнув, Чанъэ вскинула тонкие брови, вскочила и бросилась к двери, бормоча:
– Опять, опять лапша с вороньей подливкой! Да ты поди спроси у людей: кто еще круглый год ест одну лапшу с воронятиной? Ну, уж никак не думала, что мне так повезет: как вышла за тебя, так и сижу целый год на лапше с вороньей подливкой!
– Дорогая! – Стрелок вскочил и кинулся к ней, продолжая вполголоса: – Сегодня ведь еще куда ни шло – я для тебя воробья подстрелил, из него можно что-нибудь приготовить. Нюйсинь! – крикнул он служанке. – Покажи госпоже воробья.
Нюйсинь бросилась на кухню, куда уже отнесли дичь, схватила воробья и на ладонях почтительно преподнесла хозяйке.
Чанъэ покосилась, фыркнула, нехотя протянула руку, потрогала и недовольно сказала:
– А где же мясо? Одни клочья!
– Верно, – робко подтвердил И, – одни клочья. Лук слишком тугой, да и наконечник великоват.
– А нельзя было взять наконечник поменьше?
– Мелких у меня нет. Еще с тех пор, как я охотился на исполинских вепрей и удавов…
– Что же, это, по-твоему, – вепрь или удав? – сказала Чанъэ и, приказав служанке сварить ей чашку бульона, удалилась к себе.
Растерянный И остался один. Он сидел, прислонившись к стене, слушал, как потрескивает на кухне горящий хворост, и вспоминал. Вепри были такие огромные, что издали казались холмами. Он перебил их всех. Хоть бы один остался – его хватило бы на полгода, и не пришлось бы изо дня в день заботиться о пище. А какая похлебка была из удава!..
Вошла служанка Нюйи и зажгла лампу. Ее тусклые лучи упали на красный лук с красными стрелами, черный лук с черными стрелами, самострелы, мечи и кинжалы, висевшие на противоположной стене. Взглянув на них, стрелок поник головой и вздохнул; он видел, как Нюйсинь принесла ужин и начала расставлять его на столе, посреди комнаты: слева поставила пять больших чашек с лапшой, справа – две чашки с лапшой и чашку с бульоном, посередке – чашку с вороньей подливкой.
Стрелок ел лапшу с подливкой – и вправду было противно – и украдкой поглядывал на Чанъэ: даже не взглянув на вороний соус, она подлила себе в лапшу бульону, съела полчашки и отодвинула в сторону. Лицо жены показалось ему необычно желтым и исхудалым, он даже испугался: уж не заболела ли?
Ко второй страже Чанъэ[257] как будто немного отошла; она молча сидела на краю постели и пила воду. Стрелок, поглаживая облезлую шкуру, сидел рядом на тахте.
– Этого барса, – сказал он с нежностью, – я подстрелил на Западной горе еще до нашей женитьбы. Какой был красавец – весь золотистый! – И он стал вспоминать, как они ели в те времена: у медведя съедали только лапы, у верблюда – горб, остальное отдавали прислуге. А потом он перебил всю крупную дичь, и они перешли на кабанов, фазанов, зайцев – при его меткости он всегда добывал столько, сколько хотел.
– Увы, – вздохнул И, – я стрелял слишком метко и перебил на земле все подчистую. Кто мог подумать, что нам придется есть одних ворон…
Чанъэ усмехнулась.
– И все же сегодня мне, можно сказать, повезло, – продолжал И, ободренный ее усмешкой, – нежданно-негаданно раздобыл воробья. Пришлось, правда, отмахать лишних три десятка ли, пока на него наткнулся!
– А почему нельзя было проехать еще дальше?!
– Верно, дорогая. Я и сам так думаю. Завтра хочу подняться пораньше; проснешься первой – разбуди меня. Думаю проехать ли на пятьдесят дальше – авось попадется косуля или заяц. Только навряд ли… Вот когда я стрелял вепрей и удавов, тогда зверя было в избытке… Ты еще, может, помнишь: черные медведи вечно бродили у самых тещиных ворот, она то и дело просила меня подстрелить медведя…
