В эти последние полгода даже в приюте для престарелых не стало покоя – старики о чем-то шушукались, в возбуждении сновали туда и обратно. Один Бои, равнодушный к мирской суете и по старости лет вечно опасавшийся простуды, с наступлением осенних холодов целыми днями сидел на крыльце, греясь на солнце. Он не поднял головы, даже когда раздались торопливые шаги.
– Брат!
Он узнал голос Шуци. Всегда предупредительный, Бои чуть приподнялся и, не глядя на брата, жестом пригласил его сесть рядом.
– Плохи, брат, дела! – Голос у Шуци дрожал; тяжело дыша, он опустился на крыльцо.
– А что случилось? – Бои наконец-то взглянул на брата: тот показался ему бледнее обычного.
– Вы слыхали, конечно, что от шанского царя[264] к нам бежали двое слепых?
– Да, Сань Ишэн[265] недавно рассказывал что-то такое, но я не придал этому значения.
– Сегодня я был у них. Это старший учитель музыки – Цы и младший учитель – Цян[266], они привезли с собой кучу инструментов, говорят, недавно была выставка, все от нее без ума и будто бы уже решено начать войну.
– Из-за инструментов? Но это же противоречит уставам древних государей[267], – с трудом выговорил Бои.
– Не только из-за этого. Вы разве не слыхали, что шанский царь попрал законы морали, что он повелел отрубить ноги прохожему, который по утрам, не боясь студеной воды, переходил реку вброд, – дабы узнать, какой у него костный мозг? Или о том, как он приказал вырвать сердце у Би Ганя[268], своего родича, – дабы проверить, действительно ли в сердце мудреца семь отверстий? Это считали баснями – но с приездом слепцов все подтвердилось. Они к тому же неопровержимо засвидетельствовали, что шанский царь внес хаос и сумятицу в древние мелодии. А из-за этого, оказывается, можно начать войну. Но ведь когда низший покушается на высшего[269] – это тоже противоречит уставам древних государей…
– Лепешки день ото дня все меньше – видно, и вправду быть беде, – сказал Бои, помолчав. – А тебе, я думаю, надо бы пореже выходить за ворота да поменьше болтать – занимался бы лучше своей гимнастикой!
– Хорошо… – смиренно сказал Шуци.
– Сам подумай, – продолжал Бои, зная, что в душе брат продолжает упорствовать, – мы здесь чужие и живем лишь благодаря милостям Западного князя, который в свое время позаботился о престарелых. Так что лепешки ли меньше стали, события ли какие назревают, наше с тобой дело – помалкивать.
– Выходит, мы живем только ради пропитания?
– Болтать надо меньше. Да у меня и сил нет все это выслушивать.
Бои закашлялся, и Шуци уже не раскрывал рта. Когда приступ кашля прошел, воцарилась тишина. На седых бородах стариков играли последние лучи осеннего солнца.
Между тем тревога росла: лепешки не только стали меньше – но и грубее, темнее. Жители приюта все чаще шептались, а с улицы то и дело долетали ржание коней и грохот колесниц. Шуци всякий раз выходил за ворота, но, возвращаясь, уже ничего не рассказывал брату – и все же его возбуждение передавалось Бои: тот будто чувствовал, что ему уже недолго оставалось спокойно есть свой рис.
Однажды – это было в конце одиннадцатой луны – Шуци, как обычно, поднялся рано утром, чтобы заняться своими упражнениями[270]. Но, выйдя во двор, услыхал шум и, распахнув ворота, выбежал на улицу. По прошествии времени, которого хватило бы, чтобы испечь с десяток лепешек, он прибежал, запыхавшись; нос его покраснел от холода, изо рта клубами валил пар.
– Вставайте, брат! Война! – почтительно вытянувшись перед Бои, крикнул он хриплым, будто чужим голосом.
Зябкому Бои очень не хотелось вылезать из постели в такую рань – но он любил брата. Увидев его в таком возбуждении, он, пересиливая себя, приподнялся, накинул теплый халат и принялся с трудом натягивать под одеялом штаны.
Пока он одевался, Шуци рассказывал:
– Только я думал заняться гимнастикой, вдруг – слышу, будто по улице люди идут, кони скачут; выбегаю на дорогу – так оно и есть. Впереди большой паланкин, весь в белом шелку, одних носильщиков – человек восемьдесят, на паланкине – скрижаль деревянная с надписью[271]: «Обитель души Вэнь-вана[272], повелителя Великой Чжоу[273]», за паланкином идут солдаты. Так и есть, думаю: пошли войной на шанского царя. Нынешний государь слывет почтительным сыном: раз уж замыслил важное дело, значит, непременно выставит вперед Вэнь-вана. Бегу назад и вдруг вижу: на стене нашей богадельни – манифест…
Бои оделся, братья вышли из дому – и съежились от холода. Бои редко выходил на улицу, за воротами приюта все показалось ему непривычным. Не прошли они и нескольких шагов, как Шуци указал рукой на стену, где был вывешен пространный «Манифест»:
