Дочитав «Манифест», старики молча направились к дороге. По обочинам теснился народ, сквозь плотную толпу не просочилась бы и капля воды, но братья попросили пропустить их. Зеваки обернулись, увидели седобородых старцев и, повинуясь высочайшему указу Вэнь-вана о почитании престарелых, поспешно расступились. Скрижаль, которую несли впереди шествия, давно исчезла из виду; теперь шагали колонны латников. Когда прошло примерно столько времени, сколько нужно, чтобы испечь триста пятьдесят две больших лепешки, показалась куча солдат с парадными знаменами, что были похожи на разноцветные облака. За ними снова шли латники, а за латниками множество военных и гражданских чинов ехали верхом, тесным кольцом окружив своего государя. Государь был смуглолиц, на лице – небольшая бородка, в левой руке держал желтый топор, в правой – белый бычий хвост; вид имел величавый и грозный. Это и был тот самый чжоуский царь Фа, что «смиренно взял на себя осуществление Небесной Кары».
Теснившаяся по обочинам толпа замерла в почтительном молчании, не смея шелохнуться. А Шуци, волоча за собой брата, вдруг рванулся вперед – никто не успел его удержать. Проскользнув меж конскими головами, он схватил царского коня за удила и крикнул, вытянув шею:
– Отца не успел похоронить, а сам уже отправился в поход, – это ли сыновняя почтительность? Вассал, а злоумыслил против государя, – это ли гуманность?..
В первое мгновение толпа на обочинах и окружавшие царя военачальники оцепенели от ужаса; даже бычий хвост в царской руке и тот скривился и поник. Но едва лишь Шуци произнес эти несколько слов, как туча мечей, со свистом рассекая воздух, поднялась над головами стариков, готовая в тот же миг обрушиться на них.
– Стойте!
Узнав голос Цзян Тай-гуна[274], никто не посмел ослушаться – мечи замерли в воздухе, а все глаза устремились на всесильного министра: он был так же седовлас и седобород, как старцы – только лицо было полным и круглым.
– Отпустите их! Это же праведники!
Военачальники мгновенно отвели мечи и сунули их за пояс. А к братьям подошли четверо латников, почтительно вытянулись, отдали честь, подхватили их под руки и, печатая шаг, направились к обочине. Толпа поспешно расступилась.
Выйдя на свободное место, латники снова встали навытяжку, поставили братьев на землю и дали им хорошего пинка. Охнув, старики перекувырнулись в воздухе, пролетели с добрую чжоускую сажень и грохнулись на землю. Шуци еще повезло: он упал на руки, шлепнувшись лицом в грязь; а Бои, более дряхлый, ударился головой о камень и тут же лишился чувств.
Войско прошло, глазеть стало не на что – и все обратились к новому зрелищу: обступили лежащего Бои и сидящего Шуци[275]. Кто-то узнал старцев и тут же поведал их историю: наследники правителя страны Гучжу[276], что находится в Ляоси, они, уступая друг другу престол, кончили тем, что бежали сюда и попали в приют для престарелых, учрежденный покойным государем. Рассказ вызвал шумное одобрение; одни, присев на корточки, старались заглянуть в лицо Шуци, другие кинулись домой за целебным настоем; кто-то сообщил о происшествии в приют, требуя, чтобы оттуда поскорей притащили носилки и забрали стариков.
За время, что протекло после этого, можно было бы испечь больше сотни лепешек – но все оставалось по-прежнему, и зеваки начали расходиться. Наконец приковыляли двое стариков; они притащили створку двери, устланную соломой и служившую носилками: так, в соответствии с предписаниями Вэнь-вана, полагалось почитать старость. От грохота доски, брошенной на землю, Бои пришел в себя и открыл глаза. Шуци вскрикнул от радости, с помощью стариков бережно уложил брата на доску, а сам пошел следом, держась за веревку, которая свешивалась с доски.
Они уже прошли несколько десятков шагов – как вдруг услыхали крик:
– Эй! Погодите! Я несу лекарство!
К ним торопилась молодая женщина с горшком в руках, но быстро идти она не могла – видно, боялась расплескать жидкость.
