Пришлось ее подождать. Шуци рассыпался в благодарностях. Увидев, что Бои уже очнулся, женщина была слегка разочарована, но, подумав немного, стала уговаривать его все же выпить лекарство – чтобы согреть желудок. Бои, который терпеть не мог горького, упорно отказывался.
– Что же теперь делать? Ведь этот настой – восьмилетней выдержки. Такого вам никто не принесет. А горького и у нас в семье не терпят… – Она была явно обескуражена.
Взяв у женщины горшок, Шуци с трудом уговорил брата сделать глоток-другой. После чего, сославшись на боли в собственном желудке, одним духом выпил все, что осталось. С похвалой отозвавшись о сильном действии напитка, – у него даже глаза побагровели, – он еще раз вежливо поблагодарил женщину, и на этом инцидент был исчерпан.
Когда они вернулись в приют, боль от ушиба совсем прошла, и уже на третий день – несмотря на большую ссадину на лбу и потерю аппетита – Бои смог встать с постели.
Не желая оставлять обитателей приюта в стороне от происходящего, начальство то и дело подбрасывало им разные будоражащие новости – в форме официальных сообщений или последних известий. Так, в конце двенадцатой луны стало известно, что великая армия в районе Мэнцзиня[277] переправилась через Хуанхэ и что вся знать участвовала в операции. Вскоре прибыла копия «Великой клятвы» У-вана, данной им перед войсками. Ее специально переписали для престарелых, принимая во внимание их слабое зрение: каждый знак был с грецкий орех. Бои и на сей раз поленился прочесть сам, и Шуци прочел ему вслух все от начала до конца; ничего нового не было, а отдельные выражения, вроде «самочинно отрекся от предков, расстроил жертвоприношения, в ослеплении забросил дела семейные и государственные…», подействовали на стариков удручающе.
Не было недостатка и в слухах: одни утверждали, будто чжоуская армия дала на Пастушьем поле большое сражение шанскому войску, причем резня была такая, что вражеские трупы усеяли поле[278], кровь лилась рекой, а в реках крови, как соломинки, плавали палицы; другие же уверяли, что семисоттысячное войско шанского царя просто-напросто уклонилось от боя: увидев, что чжоускую армию ведет сам Цзян Тай-гун, шанские солдаты повернули вспять, открыв тем самым путь У-вану.
Версии были несколько противоречивы, но в победоносном завершении войны сомневаться как будто бы не приходилось. Это подтверждалось и упорными слухами о несметных сокровищах, вывезенных из Оленьей башни[279], об отборном рисе, захваченном на Большом мосту[280]. Во множестве начали возвращаться раненые, что также как будто свидетельствовало о крупных сражениях. Все инвалиды, способные хоть как-то передвигаться, сидели теперь по чайным, кабакам, цирюльням, а то и просто где-нибудь во дворе или у ворот, рассказывая о сражениях, и каждого окружала толпа восторженных слушателей. С наступлением весны, когда стало потеплей, вдохновенные рассказы ветеранов нередко затягивались за полночь.
Страдая несварением желудка, Бои и Шуци обычно не съедали положенную им порцию лепешек; как и прежде, едва стемнеет, они ложились спать – но уснуть не могли. Бои без конца ворочался в постели, а на Шуци это нагоняло такую тоску, что он частенько вставал и, накинув на себя одежду, выходил во двор – пройтись или размяться.
Как-то раз, в безлунную, звездную ночь, когда все уже мирно спали, у ворот богадельни шла беседа. Шуци, не имевший обыкновения подслушивать чужие разговоры, на этот раз почему-то замедлил шаг и прислушался.
– Шанский-то царь, так его и разэтак, как побили его – сразу и побежал к Оленьей башне, – рассказывал кто-то, судя по всему, инвалид, вернувшийся с войны. – Сгреб в кучу, так его и растак, свои сокровища, сам сел посередке – да все и поджег.
– Ах ты, жалость-то какая! – послышался голос привратника.
– Погоди! Сгорел-то он, а не сокровища. А великий наш государь со своей высокой свитой вступил в пределы Шанского государства. Жители встретили его за городскими воротами. Государь повелел своим сановникам пожелать населению благополучия, а жители так и кинулись ему в ноги. И везде, где он проезжал, на всех воротах – одно только слово большими буквами: «верноподданные». Государь проследовал на колеснице к Оленьей башне, отыскал тело шанского царя, который наложил на себя руки, да и выпустил по нему три стрелы…
– Это зачем же? Боялся, что тот еще живой? – спросил кто-то.
– Кто его знает. Выпустил, и все. Потом рубанул его разок легким мечом, а желтым топором отрубил голову – только хрястнула – и подвесил к большому белому знамени.
Шуци стало не по себе.
– Потом отправился за царскими наложницами. А они уж удавились обе. Государь и в них пустил три стрелы, рубанул мечом, отрубил им головы черным топором и подвесил к малому белому знамени. Вот так оно и…
– А правду говорят, будто наложницы эти – писаные красавицы? – перебил его привратник.
– Точно не скажу. Подвесили их высоко, народу поглядеть сбежалось много, а у меня рана разболелась – я и не стал толкаться.
