Возвращаюсь к столу и смотрю на него, представляя себе тело Синтии с пулевым отверстием во лбу. Она была симпатичной женщиной, при виде которой у преступника мог возникнуть соблазн попользоваться ею для удовольствия, прежде чем убить ее. Но вскрытие показало, что убийца не насиловал Синтию – по крайней мере физически, что наводит на мысль о человеке методичном и умеющем держать себя в руках. Однако он все-таки заставил ее раздеться, поскольку мы знаем, что, когда она была убита, на ней уже не было одежды. Так что убийца наблюдал, как она раздевалась. Синтия могла подумать, что ее собираются изнасиловать. Интересно, плакала ли она, умоляла ли? Или вела себя вызывающе, как повела бы себя я? Вспоминаю то нападение, того мужчину, лежащего на мне, и почти чувствую его руки у себя на груди. Тогда я просто не могла вести себя вызывающе. Я была слишком одурманена. Я даже не помню, как оказалась раздетой.
Тяжело выдыхаю и открываю глаза.
– Да пошло оно все…
Перевожу взгляд на стол и подхожу к тому месту, где, как я полагаю, стояла Синтия перед тем, как упасть. Здесь она раздевалась, и мне интересно, снял ли убийца все это на видео, чтобы потом показать тому или тем, кто его нанял. Подхожу к тому месту, где, по моим предположениям, он должен был стоять, чтобы наблюдать за ней, а потом застрелить ее. Осматриваюсь по сторонам, но не нахожу ничего интересного. Воспользовался бы он для этих целей своим телефоном? Нет. Вряд ли. Это было бы слишком безрассудно. Он использовал бы отдельное устройство и передал отснятый материал, не оставив никаких электронных следов. Чистота мест преступлений доказывает, что убийца слишком хорош в своем деле, чтобы допустить подобную оплошность. Подумываю о том, что проверить недавние покупки видеокамер и диктофонов в округе, но убийства совершены в разных местах, так что камеру, скорей всего, он привез с собой.
Покончив с этой комнатой, выключаю свет и использую фонарик из своей сумки, чтобы добраться до самого приватного пространства в любом доме – хозяйской спальни. Шторы в этой комнате такие же плотные, так что я включаю прикроватную лампу. Осматриваю комнату от одной стены до другой. Выдвижные ящики, карманы куртки, шкатулку для драгоценностей, шкафчики в ванной… Уже собираюсь сдаться, когда мой взгляд натыкается на лампу на дальней тумбочке, которую я оставила включенной. Рядом со шнурком выключателя висит еще что-то. Я подхожу туда, снимаю с нее кулон и раскрываю ладонь, чтобы уставиться на Деву Марию. Вот она – улика, которая связывает убийство Рика Сазерса еще с тремя, если учитывать и татуировку. А еще с тем человеком, который напал на меня.
– Господи Иисусе… – бормочу я, и моя уверенность в том, что я имею дело с какой-то сектой, окончательно укрепляется.
Хватаю кулон и прячу его в пакетик для улик, прежде чем засунуть в свою рабочую сумку. Звонит мой сотовый – я достаю его из кармана и вижу номер брата. Сбрасываю звонок и засовываю телефон обратно в карман. Он немедленно звонит опять. Я морщусь, вытаскиваю его обратно и смотрю на экран – на сей раз это мой отец. Снова сбрасываю звонок, и в этот момент мой брат присылает мне сообщение: Ответь. Это важно. Я все равно буду звонить.
Мой телефон гудит по новой, и я верю Эндрю. Он все равно не отстанет, поэтому принимаю этот чертов звонок.
– Я ответила, – говорю я. – И что теперь?
– Папе нужно тебя увидеть.
– Я не…
– Это важно. Ты должна услышать, что он хочет сказать. Это необходимо, Лайла.
Необходимо… Странный выбор слова.
– Дома?
– Нет. Он на маминой могиле.
Страх перед неизвестностью – это не мое. Я не считаю его полезной эмоцией, равно как и страх перед какой-то реальной угрозой. И то и другое приводит к чрезмерным, иррациональным реакциям на ситуации и людей. Иррациональность приводит к ошибкам, а ошибки убивают. Но когда я подъезжаю к кладбищу и паркуюсь рядом с серебристым «Мерседесом» моего отца, страх неизвестности – это зверь, который не дает себя проигнорировать, прочно поселившись у меня в животе. Возможно, в нем даже есть доля реального страха. Я подозреваю, что моя мать была убита, а мой отец вдруг хочет встретиться на ее могиле, чтобы поговорить.
Глушу мотор, выхожу из машины и кладу ключи в карман. Кладбище хорошо освещено – повсюду торчат высокие фонари. Мой отец стоит спиной ко мне, глядя на могилу моей матери. Над ним раскинула ветки ива, затеняющая участок, когда светит солнце, а не только что появившиеся звезды и месяц, как сейчас, – любимое дерево моей мамы. Я иду к отцу, а он не оборачивается, хотя, конечно, знает, что я уже здесь, и мне интересно, не борется ли он с тем же зверем, что и я. Тем больше причин изгнать из себя это чувство раз и навсегда.
Эта мысль заставляет меня ускорить шаг, и я останавливаюсь рядом с ним.
– Она была как солнечный свет в любой комнате, в которую входила, – произносит отец.
– Да, – говорю я. – Это так.
