Шофер получал деньги за билеты. Он строгий, недобрый, усталый мужчина, проехавший триста километров до Вяльниги со скоростью сто километров в час. Теперь ему предстоит опять наращивать скорость, стремить свой автобус «Икарус-люкс» в обгон «москвичей», бензовозов и мотоциклистов. Шофер всем выдал билеты, все сосчитал и тогда повернулся к Васе Тюфтяеву.
— Берите на девочку взрослый билет, — сказал он Васе.
Секретным, приглушенным голосом Вася ему отвечает:
— Да вот не хватило. Мы как-нибудь договоримся. Дочке в школу завтра идти. Я после отдам. Мне до городу нужно...
Весь автобус затих от стыда и от нежелания быть причастным к чужому стыду. Только изредка вякает кошка. Девочка гладит, гладит кошку и шепчет что-то над ней, но кошка не унимается.
— Выйдите из автобуса, — сказал шофер. — Я вообще вас не должен везти. Вы пьяны. Одумайтесь на свежем воздухе, запаситесь деньгами на билет, тогда залезайте в автобус...
— Ну слушай, — взмолился Вася Тюфтяев, — мне только до Рыбацкой улицы доехать, там у меня тесть живет, ты подождешь минутку, я сбегаю и заплачу...
— Я никуда не поеду, — сказал шофер. — Меня на первом же километре может остановить контролер... — Он повернулся к автобусу кожаной своей коричневой спиной и затылком, погруженным в форменную фуражку.
Все пассажиры оцепенели, не желая касаться чужого стыда. Девочка Валя повернулась к окошку и тоже оцепенела. Вякнула в последний раз кошка и осеклась. И тотчас же зароптали женщины:
— Чего же будем стоять?.. Из-за одного всем отдуваться.. Как же можно было без денег в такую дорогу?.. Не ближний путь.
Цепляя завернутыми голенищами резиновых сапог за кресла, усатый, уверенно-властный мужчина шагнул на выручку к Васе и к дочке его Валюшке:
— Вот, Вася, возьми. Сколько надо? В Пялье сочтемся.
Шофер выдал Васе билет. «Икарус-люке» зарычал и ходко двинулся по асфальту. Кошка выпростала свою бедовую головушку из корзины, завякала в ужасе.
Автобус понесся по ровной, прямой дороге. Он, словно катер «Комета», режет подводными крыльями зелень болотной равнины. Пассажиры откинули кресла и полулегли. «Икарус» все разбегался по взлетной дорожке, настеленной выше земли, и не мог подняться, только выл двигатель где-то в хвосте.
Домов не встречалось по сторонам дороги, не попадались поля с васильками и рощи, а только болота, багульник, ивняк да жиденькая береза. И только выскакивали на дорогу синие стрелы и белым написанные слова: Жихарево, Синявино, Мга, Назия. Слова отдавались в памяти, как имена потерянных близких людей: Синявино! Мга!
В хвост автобуса прошел усатый мужчина, спросил у меня кружку, сказал, что здесь надо выпить ему, на ходу, подо Мгой. Что он воевал подо Мгой и выжил...
Сейчас же приблизился Вася Тюфтяев. Он выпил вместе со мной и с солдатом, воевавшим на том болоте, где проносился теперь автобус «Икарус-люкс».
— Лев Иваныч! — воскликнул Вася Тюфтяев. — Извините, конечно. Нам с Валюшкой добираться до дому на метро не с руки. Мы грузди соленые везем. И картошку... Нам на такси бы с дочкой... А денег нет. Лев Иваныч! Ты ко мне отдыхать приезжай. У меня в Пялье дом.
Я разговаривал в это время со мгинским солдатом. И Вася забыл про свои слова. Ему протянули кружку, он выпил и замахал руками:
— ...Ты любого в Пялье спроси, Тюфтяева дом тебе каждый покажет. И в Гумборице... И в Вяльниге... Я по механизмам работаю. Я эти механизмы все скрозь прошел... В почтовом ящике я на сборке... Лев Иваныч! Мы вместе поедем в Пялье. Я на «Запорожец» три года стою. На той неделе мне получать. Моя очередь.
К осени подрос Комар у егеря Сарычева. Его уши теперь подымались торчком, стригли воздух. В лесу он обнюхивал мох и багульник и волновался, тявкал на заячий след, кидался за взлетевшим глухарем. Скворцы все сбились в общее стадо — семейные и бобыли, летали, вихрились над губой. Мальчики стреляли по стае и подбирали потом на воде черных птах, как опадыши с куста боярышника. Они пекли скворцов на костре.
Летели гуси, и егерь Ванюга Птахин в зорю стоял на пролете, на самых верных местах.
На общем собрании в летней кухне охотничьей базы делили ондатровые угодья. Пришли рыбаки: Ладьины, и Высоцкий, и Коля Тюфтяев, и Голохвастов, и сторож-дед. Сбежались на лодках озерные мужики, директор охотхозяйства Алехин. Приехал начальник охотинспекции Рогаль. Он сидел, бровастый и краснолицый, на главном месте, как воевода среди холопов. Мотался огонь под плитой. Блестели глаза и темнели заросшие скулы в табачном дыму. Меркла лампа от чаду.
Все говорили, не подымаясь с порожка и лавок, только Сарычев попросил себе слова и встал. Все увидали его как бы собранное в кулак лицо и сощуренные глава. Заговорил он спокойно. Каждую фразу еще обозначивал паузой, словно подчеркивал жирной чертой:
