Вспоминаю судебное заседание: судью без тени улыбки и снисхождения на лице, неколебимого прокурора и сумрачных заседателей — стражей Фемиды. И многословие адвоката, которого нанял ответчик Алехин. Речь Сарычева — истца, себе самому адвоката. Бурленье взаимных обид. Нет покоя в обряженном к празднику зимнем городе. Нет покоя в притихших, не различимых для глаза, почти недосягаемых для души снежных лесах и полях. Нигде нет покоя.
Сумерки смазывают заоконное видение безмятежной зимы. Опять я сижу над статьей о егере Сарычеве и его собаке: «У попа была собака, он ее любил...»
...Когда канонада осенней охоты утихла, Сарычев получил уведомление, что он исключен из общества охотников сроком на три года. Вслед за тем Сарычеву пришлось прочесть и приказ о своем увольнении с должности старшего егеря Кундорожской охотничьей базы.
Совершилось это уже глухой осенью — не стало дорог, и выбираться Сарычеву с Кундорожи, вывозить имущество и картошку нечего было и думать до зимы. Меж тем зарплату ему перестали платить. Пойти в лес с ружьем он не мог, лишенный права охоты.
Однажды на базу пришел из Пялья бригадир рыбаков Виктор Высоцкий, пожаловался на медведя, задравшего телку вблизи деревни.
— Евгений Васильевич, — сказал бригадир Сарычеву, — надо медведя наказать, а то он повадится. Твоя работа. Мужики просили тебе передать, что на тебя надеются.
Сарычев ответил, что он бы рад, но нет у него этого права — пойти в лес с ружьем.
Бригадир осердился на егеря.
— Когда у тебя собаку убили, — сказал он ему, — ты корреспондентов водил, в газету писал. А что же телка — дешевле собаки, по-твоему? Почему ты за пса вонючего болеешь, а как медведь у мужика скотину стравил, тебе до этого дела нет?
— Собака мне другом была, — сказал Сарычев. — Я с ней зимовал вдвоем вот в этой хате...
Высоцкий не стал слушать объяснений егеря, ушел в обиде на него.
...Жилось Сарычеву на Кундорожи зябко, тяжело, утехой был только подросший за лето подпесок Комар. Сарычев не уезжал с базы, ждал вызова в Вяльнижский районный суд, куда он обратился за справедливостью.
Народный суд Вяльнижского района признал неосновательными мотивы, по которым Сарычева уволили с работы, и вынес решение — егеря на работе восстановить. Горизонт опять прояснился. Сарычев принялся готовить базу к зимовке. Правда, зима предстояла унылая: без охоты в лесу. Но Сарычев надеялся: он послал заявление в Главохоту в Москву, просил рассмотреть его дело. Между тем решение Вяльнижского суда было обжаловано в областном суде, и в декабре Сарычева вызвали на судебное заседание в область.
— Если у шофера отбирают водительские права, — сказал адвокат Алехина, — то он уже не может работать шофером. Если егеря исключили из членов общества охотников, то он уже не может работать егерем.
— Почему Сарычева уволили после появления в газете статьи «Разрушение тишины»? — спросил судебный заседатель.
— Он был вообще браконьер! — воскликнул Алехин.
— Какие есть у вас факты?
— Он добыл четырех енотов.
Когда пришел черед Сарычева, он показал суду выписку из приказа о выдаче ему премии в размере десяти рублей — за истребление енотов, как хищников леса...
Неожиданно для себя, вопреки всей логике судебного разбирательства, Алехин выиграл дело, приободрился, стал разговорчив.
— Я, конечно, человек необразованный, — говорил он для публики, — у меня десять классов окончены. А к нему с высшим образованием ездят. Корреспонденты. Все равно правда свое берет.
Я спросил у Алехина, почему все сыплются и сыплются шишки на Сарычева, тогда как убийца собаки Блынский преуспевает.
— В отношении собаки я не спою, — сказал Алехин, — это конечно... Но в отношении работы Блынский сильнее Сарычева.
...Что же Сарычев? Он поступил на железную дорогу. Всю зиму охотничья база была заперта и потонула в сугробах. Подпеска Комара взяли к себе пяльинские рыбаки. Но он прибегал на Кундорожь, лаял и выл, не поняв, что случилось.
Недавно Сарычев получил из Москвы бумагу. Главохота восстановила его в правах охотника.
Но вернется ли Сарычев на Кундорожь под начало к Алехину и Рогалю? Бог весть!
Охота в губе закрыта: гнездятся утки. База на Кундорожи пуста.
Еду на Вяльнижские болота. В ночь их прихватит морозцем, к утру затянет трескучим льдом, захрупают под ногой моховые кочки. Можно нагнуться за клюквиной-леденцом.
Болотами можно идти хоть целые сутки — с утра до утра, если не канешь в трясину. Не надо челна и мотора. Болото бескрайне. Оно прерывается ненадолго — и снова, и снова, а там уже север, Карелия, Кольская тундра. По болоту раскиданы окна-озера и острова земной тверди. На островах пылают кострища, взвиваются искры, охотники сыплют словами, как косачи на току. Покряхтывают подсадные утки в корзинах. Сюжеты костерных рассказов похожи один на другой, вся сила рассказа — в словесной его оболочке, в жесте, как сказал бы ценитель искусства — в экспрессии. На кострах поспевает чаёк, на мху разложены луковки, хлеб и колбасы, расставлены кружки. Каждый имеет пол-литра, и у друга тоже пол-литра. Человек человеку друг на болоте. Ухает филин.
